- Позови сюда д'Артаньяна.
Камердинер вышел, на этот раз в среднюю дверь, попрежнему безмолвный, словно
тень.
Оставшись один, кардинал с удовлетворением посмотрел на себя в зерка- ло. Он
был еще молод - ему только что минуло сорок шесть лет, - хорошо сложен, роста чуть
ниже среднего; у него был прекрасный, свежий цвет ли- ца, глаза, полные огня, большой,
но красивый нос, широкий гордый лоб, русые, слегка курчавые волосы; борода, темнее
волос на голове, была всегда тщательно завита, что очень шло к нему.
Кардинал надел перевязь со шпагой, самодовольно оглядел свои красивые и выхоленные
руки и, отбросив грубые замшевые перчатки, полагающиеся по форме, надел обыкновенные
- шелковые.
В эту минуту дверь отворилась.
- Лейтенант д'Артаньян, - доложил камердинер.
Вошел офицер.
Это был мужчина лет тридцати девяти или сорока, небольшого роста, но стройный,
худой, с живыми умными глазами, с черной бородой, но с про- седью на голове, что
часто бывает у людей, которые прожили жизнь слишком весело или слишком печально,
- в особенности если волосы у них темные.
Д'Артаньян, войдя в комнату, сразу же узнал кабинет кардинала Ри- шелье, где
ему пришлось побывать однажды. Видя, что здесь никого нет, кроме мушкетера его роты,
он внимательно посмотрел на этого человека и под одеждой мушкетера сразу же узнал
кардинала.
Д'Артаньян остановился в позе почтительной, но полной достоинства, как подобает
человеку из общества, привыкшему часто встречаться с вельможами.
Кардинал устремил на него взгляд, скорее острый, нежели глубокий, рассмотрел
его внимательно и после нескольких секунд молчания спросил:
- Вы господин д'Артаньян?
- Так точно, монсеньер, - ответил офицер.
Кардинал еще раз посмотрел на умную голову, на лицо, чрезвычайную подвижность
которого обуздали годы и опытность. Д'Артаньян выдержал ис- пытание: на него смотрели
некогда глаза поострее тех, что подвергали его исследованию сейчас.
- Вы поедете со мной, сударь, - сказал кардинал, - или, вернее, я по- еду с вами.
- Я к вашим услугам, монсеньер, - ответил д'Артаньян.
- Я хотел бы лично осмотреть посты у Пале-Рояля. Как вы думаете, это опасно?
- Опасно, монсеньер? - удивился д'Артаньян. - Почему же?
- Говорят, народ совсем взбунтовался.
- Мундир королевских мушкетеров пользуется большим уважением, мон- сеньер, и,
в случае надобности, я с тремя товарищами берусь разогнать сотню этих бездельников.
- Но вы знаете, что случилось с Коменжем?
- Господин Коменж - гвардеец, а не мушкетер, - ответил д'Артаньян.
- Вы хотите сказать, - заметил кардинал, улыбаясь, - что мушкетеры лучшие солдаты,
чем гвардейцы?
- Каждый гордится своим мундиром, монсеньер.
- Только не я, - рассмеялся Мазарини. - Вы видите, я променял его на ваш.
- Черт побери! - воскликнул д'Артаньян. - Вы это говорите из скром- ности, монсеньер!
Что до меня, то, будь у меня мундир вашего преосвя- щенства, я удовольствовался
бы им и позаботился бы о том, чтобы никогда не надевать другого.
- Да, только для сегодняшней прогулки он, пожалуй, не очень надежен. Бернуин,
шляпу!
Слуга подал форменную шляпу с широкими полями. Кардинал надел ее, ли- хо заломив
набок, и обернулся к д'Артаньяну:
- У вас в конюшне есть оседланные лошади?
- Есть, монсеньер.
- Так едем.
- Сколько человек прикажете взять с собою, монсеньер?
- Вы сказали, что вчетвером справитесь с сотней бездельников; так как мы можем
встретить их две сотни, возьмите восьмерых.
- Как прикажете.
- Идите, я следую за вами. Или пег, постойте, лучше пройдем здесь. Бернуин, посвети
нам.
Слуга взял свечу, а кардинал взял со стола маленький вырезной ключ, и, выйдя
по потайной лестнице, они через минуту очутились во дворе Па- ле-Рояля.
II
НОЧНОЙ ДОЗОР
Десять минут спустя маленький отряд выехал на улицу Добрых Ребят, обогнув театр,
построенный кардиналом Ришелье для первого представления "Мирам"; теперь здесь,
по воле кардинала Мазарини, предпочитавшего лите- ратуре музыку, шли первые во Франции
оперные спектакли.
Все в городе свидетельствовало о народном волнении. Многочисленные толпы двигались
по улицам, и, вопреки тому, что говорил д'Артаньян, люди останавливались и смотрели
на солдат дерзко и с угрозой. По всему видно было, что у горожан обычное добродушие
сменилось более воинственным настроением. Время от времени со стороны рынка доносился
гул голосов. На улице Сен-Дени стреляли из ружей, и по временам где-то внезапно
и неиз- вестно для чего, единственно по прихоти толпы, начинали бить в колокол.
Д'Артаньян ехал с беззаботностью человека, для которого такие пустяки ничего
не значат. Если толпа загораживала дорогу, он направлял на нее своего коня, даже
не крикнув "берегись!"; и, как бы понимая, с каким че- ловеком она имеет дело, толпа
расступалась и давала всадникам дорогу. Кардинал завидовал этому спокойствию; и
хотя оно объяснялось, по его мнению, только привычкой к опасностям, он чувствовал
к офицеру, под на- чальством которого вдруг очутился, то невольное уважение, в котором
бла- горазумие не может отказать беспечной смелости.
Когда они приблизились к посту у заставы Сержантов, их окликнул часо- вой:
- Кто идет?
Д'Артаньян отозвался и, спросив у кардинала пароль, подъехал к карау- лу. Пароль
был: Людовик и Рокруа.
После обмена условными словами д'Артаньян спросил, не лейтенант ли Коменж командует
караулом.
Часовой указал ему на офицера, который стоя разговаривал с каким-то всадником,
положив руку на шею лошади. Это был тот, кого искал д'Ар- таньян.
- Господин де Коменж здесь, - сказал д'Артаньян, вернувшись к карди- налу.
Мазарини подъехал к нему, между тем как д'Артаньян из скромности ос- тался в
стороне; по манере, с какой оба офицера, пеший и конный, сняли свои шляпы, он видел,
что они узнали кардинала.
- Браво, Гито, - сказал кардинал всаднику, - я вижу, что, несмотря на свои шестьдесят
четыре года, вы попрежнему бдительны и преданны. Что вы говорили этому молодому
человеку?
- Монсеньер, - отвечал Гито, - я говорил ему, что мы переживаем странные времена
и что сегодняшний день очень напоминает дни Лиги, о ко- торой я столько наслышался
в молодости. Знаете, сегодня на улицах СенДе- ни и Сен-Мартен речь шла не более
не менее, как о баррикадах!
- И что же ответил вам Коменж, мой дорогой Гито?
- Монсеньер, - сказал Коменж, - я ответил, что для Лиги им кое-чего недостает,
и немалого, - а именно герцога Гиза; да такие вещи и не пов- торяются.
- Это верно, но зато они готовят Фронду [1], как они выражаются, - заметил Гито.
- Что такое Фронда? - спросил Мазарини.
- Они так называют свою партию, монсеньер.
- Откуда это название?
- Кажется, несколько дней тому назад советник Башомон сказал в парла- менте,
что все мятежники похожи на парижских школьников, которые сидят по канавам с пращей
и швыряют камнями; чуть завидят полицейского - раз- бегаются, но как только он пройдет,
опять принимаются за прежнее. Они подхватили это слово и стали называть себя фрондерами,
как брюссельские оборванцы зовут себя гезами. За эти два дня все стало "по-фрондерски"
- булки, шляпы, перчатки, муфты, веера; да вот послушайте сами.
Действительно, в эту самую минуту распахнулось какое-то окно, в него высунулся
мужчина и запел:
Слышен ветра шепот,
Слышен свист порой,
Это Фронды ропот:
"Мазарини долой!"
- Наглец, - проворчал Гито.
- Монсеньер, - сказал Коменж, который из-за полученных побоев был в дурном настроении
и искал случая в отместку за свою шишку нанести рану, - разрешите послать пулю этому
бездельнику, чтобы научить его не петь в другой раз так фальшиво?
И он уже протянул руку к кобуре на дядюшкином седле.
- Нет, нет! - воскликнул Мазарини. - Diavolo [2] мой милый друг, вы все дело
испортите, а оно пока идет чудесно. Я знаю всех ваших францу- зов, от первого до
последнего: поют, - значит, будут платить. Во времена Лиги, о которой вспоминал
сейчас Гито, распевали только мессы, ну и было очень плохо. Едем, Гито, едем, посмотрим,
так ли хорош караул у Трехсот Слепых, как у заставы Сержантов.
И, махнув Коменжу рукой, он подъехал к д'Артаньяну, который снова за- нял место
во главе своего маленького отряда. Следом за ним ехали карди- нал и Гито, а немного
поодаль остальные.
- Это правда, - проворчал Коменж, глядя вслед удаляющемуся кардиналу. - Я и забыл:
платить да платить, больше ему ничего не надо.
Теперь они ехали по улице Сент-Оноре, беспрестанно рассеивая по пути кучки народа.
В толпе только и разговору было что о новых эдиктах; жале- ли юного короля, который,
сам того не зная, разоряет народ; всю вину сваливали на Мазарини; поговаривали о
том, чтобы обратиться к герцогу Орлеанскому и к принцу Конде; восторженно повторяли
имена Бланмениля и Бруселя.
Д'Артаньян беспечно ехал среди народа, как будто он сам и его лошадь были из
железа; Мазарини и Гито тихо разговаривали; мушкетеры, наконец узнавшие кардинала,
хранили молчание.
Когда по улице Святого Фомы они подъехали к посту Трехсот Слепых, Ги- то вызвал
младшего офицера. Тот подошел с рапортом.
- Ну, как дела? - спросил Гито.
- Капитан, - ответил офицер, - все обстоит благополучно; только в этом дворце
что-то неладно, на мой взгляд.
И он показал рукой на великолепный дворец, стоявший там, где позже построили
театр Водевиль.
- В этом доме? - спросил Гито. - Да ведь это особняк Рамбулье.
- Не знаю, Рамбулье или нет, но только я видел своими глазами, как туда входило
множество подозрительных лиц.
- Вот оно что! - расхохотался Гито. - Да ведь это поэты!
- Эй, Гито, - сказал Мазарини, - не отзывайся так непочтительно об этих господах.
Я сам в юности был поэтом и писал стихи на манер Бенсера- да.
- Вы, монсеньер?!
- Да, я. Хочешь, продекламирую?
- Это меня не убедит. Я не понимаю по-итальянски.
- Зато когда с тобой говорят по-французски, ты понимаешь, мой славный и храбрый
Гито, - продолжал Мазарини, дружески кладя руку ему на плечо, - и какое бы ни дали
тебе приказание на этом языке, ты его исполнишь?
- Без сомнения, монсеньер, как всегда, если, конечно, приказание бу- дет от королевы.
- Да, да! - сказал Мазарини, закусывая губу. - Я знаю, ты всецело ей предан.
- Уж двадцать лет я состою капитаном гвардии ее величества.
- В путь, Д'Артаньян, - сказал кардинал, - здесь все в порядке.
Д'Артаньян, не сказав ни слова, занял свое место во главе колонны с тем слепым
повиновением, которое составляет отличительную черту солдата.
Они проехали по улицам Ришелье и Вильдо к третьему посту на холме Святого Рока.
Этот пост, расположенный почти у самой крепостной стены, был самым уединенным, и
прилегающая к нему часть города была мало насе- лена.
- Кто командует этим постом? - спросил кардинал.
- Вилькье, - ответил Гито.
- Черт! - выругался Мазарини. - Поговорите с ним сами. Вы знаете, мы с ним не
в ладах с тех пор, как вам поручено было арестовать герцога Бо- фора: он в обиде,
что ему, капитану королевской гвардии, не доверили эту честь.
- Знаю и сто раз доказывал ему, что он не прав, потому что король, которому было
тогда четыре года, не мог ему дать такого приказания.
- Да, но зато я мог его дать, Гито; однако я предпочел вас.
Гито, ничего не отвечая, пришпорил лошадь и, обменявшись паролем с часовым, вызвал
Вилькье.
Тот подошел к нему.
- А, это вы, Гито! - проговорил он ворчливо, по своему обыкновению. - Какого
черта вы сюда явились?
- Приехал узнать, что у вас нового.
- А чего вы хотите? Кричат: "Да здравствует король!" и "Долой Мазари- ни!". Ведь
это уже не новость: за последнее время мы привыкли к таким крикам.
- И сами им вторите? - смеясь, спросил Гито.
- По правде сказать, иной раз хочется! По-моему, они правы, Гито; и я охотно
бы отдал все не выплаченное мне за пять лет жалованье, лишь бы король был теперь
на пять лет старше!
- Вот как! А что было бы, если бы король был на пять лет старше.
- Было бы вот что: король, будь он совершеннолетним, стал бы сам от- давать приказания,
а гораздо приятнее повиноваться внуку Генриха Четвер- того, чем сыну Пьетро Мазарини.
За короля, черт возьми, я умру с удо- вольствием; но сложить голову за Мазарини,
как это чуть не случилось се- годня с вашим племянником!.. Никакой рай меня в этом
не утешит, какую бы должность мне там ни дали.
- Хорошо, хорошо, капитан Вилькье, - сказал Мазарини, - будьте покой- ны, я доложу
королю о вашей преданности.
И, обернувшись к своим спутникам, прибавил:
- Едем, господа; все в порядке.
- Вот так штука! - воскликнул Вилькье. - Сам Мазарини здесь! Тем луч- ше: меня
уже давно подмывало сказать ему в глаза, что я о нем думаю. Вы доставили мне подходящий
случай, Гито, и хотя у вас вряд ли были добрые намерения, я все же благодарю вас.
Он повернулся на каблуках и ушел в караульню, насвистывая фрондерскую песенку.
Весь обратный путь Мазарини ехал в раздумье: все услышанное им от Ко- менжа,
Гито и Вилькье убеждало его, что в трудную минуту за него никто не постоит, кроме
королевы; а королева так часто бросала своих друзей, что поддержка ее казалась иногда
министру, несмотря на все принятые им меры, очень ненадежной и сомнительной.
В продолжение своей ночной поездки, длившейся около часа, кардинал, расспрашивая
Коменжа, Гито и Вилькье, не переставал наблюдать одного че- ловека. Этот мушкетер,
который сохранял спокойствие перед народными уг- розами и даже бровью не повел ни
на шутки Мазарини, ни на те насмешки, предметом которых был сам кардинал, казался
ему человеком необычным и достаточно закаленным для происходящих событий, а еще
больше для надви- гающихся в будущем.
К тому же имя д'Артаньяна не было ему совсем незнакомо, и хотя он, Мазарини,
явился во Францию только в 1634 или 1635 году, то есть лет че- рез семьвосемь после
происшествий, описанных нами в предыдущей книге, он все-таки где-то слышал, что
так звали человека, проявившего однажды (он уже позабыл, при каких именно обстоятельствах)
чудеса ловкости, смелости И преданности.
Эта мысль настолько занимала его, что он решил немедленно разобраться в этом
деле, но за сведениями о д'Артаньяне не к д'Артаньяну же было об- ращаться. По некоторым
словам, произнесенным лейтенантом мушкетеров, кардинал признал в нем гасконца; а
итальянцы и гасконцы слишком схожи и слишком хорошо понимают друг друга, чтобы относиться
с доверием к тому, что каждый из них может наговорить о самом себе. Поэтому, когда
они подъехали к стене, окружавшей сад ПалеРояля, кардинал постучался в ка- литку
(примерно в том месте, где сейчас находится кафе "Фуа"), поблаго- дарил Д'Артаньяна
и, попросив его обождать во дворе, сделал знак Гито следовать за собой. Оба сошли
с лошадей, бросили поводья лакею, отворив- шему калитку, и исчезли в саду.
