- Нет, нет, - сказал Мазарини, боясь, чтобы его узник, лишенный и этих удовольствий,
не вышел из замка (если он когда-нибудь из него вый- дет) еще более озлобленным
против него. - Я только спрашиваю, с кем он играет.
- Он играет с караульным офицером, монсеньер, со мной или с другими заключенными.
- А не подходит ли он близко к стенам во время игры?
- Разве вашему преосвященству не известно, какие это стены? Почти шестьдесят
футов высоты. Едва ли герцогу Бофору так надоела жизнь, чтобы он рискнул сломать
себе шею, спрыгнув с такой стены.
- Гм! - отозвался кардинал, начиная успокаиваться. - Итак, вы полага- ете, мой
милый господин Ла Раме, что...
- Что пока герцог не ухитрится превратиться в птичку, я за него руча- юсь.
- Смотрите не увлекайтесь, - сказал Мазарини. - Господин де Бофор сказал конвойным,
отводившим его в замок, будто он не раз думал о том, что может быть арестован, и
потому держит в запасе сорок способов бежать из тюрьмы.
- Монсеньер, если бы из этих сорока способов был хоть один годный, - ответил
Ла Раме, - он бы давно был на свободе.
"Гм, ты не так глуп, как я думал", - пробормотал про себя Мазарини.
- К тому же не забывайте, монсеньер, что комендант Венсенского замка - господин
де Шавиньи, - продолжал Ла Раме, - а он не принадлежит к друзьям герцога де Бофора.
- Да, но господин де Шавиньи иногда отлучается.
- Когда он отлучается, остаюсь я.
- Ну а когда вы сами отлучаетесь?
- О, на этот случай у меня есть один малый, который метит сделаться королевским
надсмотрщиком. Этот, ручаюсь вам, стережет на совесть. Вот три недели, как он у
меня служит, и я лишь в одном могу упрекнуть его, - он слишком суров к узнику.
- Кто же этот цербер? - спросил кардинал.
- Некий господин Гримо, монсеньер.
- А что он делал до того, как поступил к вам на службу в замок?
- Он жил в провинции, набедокурил там по глупости и теперь, кажется, рад укрыться
от ответственности, надев королевский мундир.
- А кто рекомендовал вам этого человека?
- Управитель герцога де Граммона.
- Так, по-вашему, на него можно положиться?
- Как на меня самого, монсеньер.
- И он не болтун?
- Господи Иисусе! Я долго думал, монсеньер, что он немой: он и гово- рит и отвечает
только знаками. Кажется, его прежний господин приучил его к этому.
- Так скажите ему, милый господин Ла Раме, - продолжал кардинал, - что если он
будет хорошим и верным сторожем, мы закроем глаза на его ша- лости в провинции,
наденем на него мундир, который заставит всех отно- ситься к нему с уважением а
в карманы мундира положим несколько писто- лей, чтобы он выпил за здоровье короля.
Мазарини был щедр на обещания - полная противоположность славному Гримо, которого
так расхвалил Ла Раме: тот говорил мало, по делал много.
Кардинал забросал Ла Раме еще кучей вопросов об узнике, о его помеще- нии, о
том, как он спит, как его кормят. На эти вопросы Ла Раме дал та- кие исчерпывающие
ответы, что кардинал отпустил его почти совсем успоко- енный.
Затем, так как было уже девять часов утра, он встал, надушился, одел- ся и прошел
к королеве, чтобы сообщить ей о причинах, задержавших его. Королева, боявшаяся де
Бофора не меньше самого кардинала и почти столь же суеверная, заставила его повторить
слово в слово все уверения Ла Раме и все похвалы, которые тот расточал своему помощнику;
затем, когда кар- динал кончил, сказала вполголоса:
- Как жаль, что у нас нет такого Гримо для каждого принца.
- Терпение, - сказал Мазарини со своей итальянской улыбкой, - быть может, когда-нибудь
мы этого и добьемся, а пока...
- А пока?..
- Я все же приму кое-какие меры предосторожности.
И он написал д'Артаньяну, чтобы тот немедленно возвратился.
XIX
ЧЕМ РАЗВЛЕКАЛСЯ ГЕРЦОГ БОФОР В ВЕНСЕНСКОМ ЗАМКЕ
Узник, наводивший такой страх на кардинала и смущавший покой всего двора своими
сорока способами побега, нимало не подозревал о страхах, которые внушала в Пале-Рояле
его особа.
Его стерегли так основательно, что он понял всю невозможность выр- ваться на
свободу, и месть его заключалась только в том, что он всячески поносил и проклинал
Мазарини.
Он даже попробовал было сочинять на него стихи, по скоро принужден был отказаться
от этого. В самом деле, г и де Бофор не только не обладал поэтическим даром, но
даже и прозой изъяснялся с величайшим трудом. Не- даром Бло, известный сочинитель
сатирических песенок того времени, ска- зал про него:
Гремит он и сверкает в сече,
Своим врагам внушая страх;
Когда ж его мы слышим речи,
У всех усмешка на устах.
Гастон к сраженьям непривычен,
Зато слова ему легки.
Зачем Бофор косноязычен?
Зачем Гастон лишен руки?
После этого понятно, почему Бофор ограничивался только бранью и прок- лятиями.
Герцог Бофор был внук Генриха IV и Габриэли д'Эстре, такой же добрый, храбрый
и горячий, а главное, такой же гасконец, как его дед, но далеко не такой образованный.
После смерти Людовика XIV он был некоторое время любимцем и доверенным лицом королевы
и играл первую роль при дворе; по в один прекрасный день ему пришлось уступить первое
место Мазарини и пе- рейти на второе. А на другой день, так как он был настолько
неблагоразу- мен, что рассердился, и настолько неосторожен, что высказал громко
свое неудовольствие, королева велела арестовать его и отправить в Венсен, что и
было поручено Гито, тому самому Гито, с которым читатель познакомился в начале нашей
повести и с которым он будет иметь случай еще встре- титься. Само собой разумеется,
что, говоря "королева", мы хотим сказать "Мазарини". Таким образом не только избавились
от Бофора и его притяза- ний, но и совсем перестали считаться с ним, невзирая на
его былую попу- лярность, и вот он уже шестой год жил в Венсенском замке, в комнате,
весьма мало подходящей для принца.
Эти долгие годы, в течение которых мог бы одуматься всякий другой че- ловек,
нисколько не повлияли на Бофора. В самом деле, всякий другой со- образил бы, что
если бы он не упорствовал в своем намерении тягаться с кардиналом, пренебрегать
принцами и действовать в одиночку, без помощни- ков, за исключением - по выражению
кардинала де Реца - нескольких мелан- холиков, похожих на пустых мечтателей, то
уж давно сумел бы либо выйти на свободу, либо приобрести сторонников. Но ничего
подобного не приходи- ло в голову герцогу Бофору. Долгое заключение только еще больше
озлобило его против Мазарини, который получал о нем ежедневно не слишком приятные
для себя известия.
Потерпев неудачу в стихотворстве, Бофор обратился к живописи и нари- совал углем
на стене портрет кардинала. Но так как его художественный талант был весьма невелик
и не позволял ему достигнуть большого сходства, то он, во избежание всяких сомнений
относительно оригинала, подписал внизу: "Ritratto dell'illustrissimo facchino Mazarini"
[11].
Когда г-ну де Шавиньи доложили об этом, он явился с визитом к герцогу и попросил
его выбрать себе какоенибудь другое занятие или, по крайней мере, рисовать портреты,
не делая под ними подписей. На другой же день все стены в комнате были испещрены
и подписями и портретами. Герцог Бо- фор, как, впрочем, и все заключенные, был похож
на ребенка, которого всегда тянет к тому, что ему запрещают.
Господину де Шавиньи доложили о приросте профилей. Недостаточно дове- ряя своему
умению и не пытаясь рисовать лицо анфас, Бофор не поскупился на профили и превратил
свою комнату в настоящую портретную галерею. На этот раз комендант промолчал; но
однажды, когда герцог играл во дворе в мяч, он велел стереть все рисунки и заново
побелить стены.
Бофор благодарил Шавиньи за внимательность, с какой тот позаботился приготовить
ему побольше места для рисования. На этот раз он разделил комнату на несколько частей
и каждую из них посвятил какому-нибудь эпи- зоду из жизни Мазарини.
Первая картина должна была изображать светлейшего негодяя Мазарини под градом
палочных ударов кардинала Бентиволио, у которого он был лаке- ем.
Вторая - светлейшего негодяя Мазарини, играющего роль Игнатия Лойолы в трагедии
того же имени.
Третья - светлейшего негодяя Мазарини, крадущего портфель первого ми- нистра
у Шавиньи, который воображал, что уже держит его в своих руках.
Наконец, четвертая - светлейшего негодяя Мазарини, отказывающегося выдать чистые
простыни камердинеру Людовика XIV Ла Порту, потому что французскому королю достаточно
менять простыни раз в три месяца.
Эти картины были задуманы слишком широко, совсем не по скромному та- ланту художника.
А потому он пока ограничился только тем, что наметил рамки и сделал подписи.
По для того чтобы вызвать раздражение со стороны г-на де Шавиньи, достаточно
было и одних рамок с подписями. Он велел предупредить заклю- ченного, что если тот
не откажется от мысли рисовать задуманные им кар- тины, то он отнимет у него всякую
возможность работать над ними. Бофор ответил, что, не имея средств стяжать себе
военную славу, он хочет прос- лавиться как художник. За невозможностью сделаться
Баярдом или Три- бульцием он желает стать вторым Рафаэлем или Микеланджело.
Но в один прекрасный день, когда г-н де Бофор гулял в тюремном дворе, из его
комнаты были вынесены дрова, и не только дрова, но и угли, и не только угли, но
даже зола, так что, вернувшись, он не нашел решительно ничего, что могло бы заменить
ему карандаш.
Герцог ругался, проклинал, бушевал, кричал, что его хотят уморить хо- лодом и
сыростью, как уморили Пюилоранса, маршала Орнано и великого при- ора Вандомского.
Па это Шавиньи ответил, что герцогу стоит только дать слово бросить живопись или,
по крайней мере, обещать не рисовать истори- ческих картин, и ему сию же минуту
принесут дрова и все необходимое для топки. Но герцог не пожелал дать этого слова
и провел остаток зимы в не- топленой комнате.
Больше того, однажды, когда Бофор отправился на прогулку, все его надписи соскоблили,
и комната стала белой и чистой, а от фресок не оста- лось и следа.
Тогда герцог купил у одного из сторожей собаку по имени Писташ. Так как заключенным
не запрещалось иметь собак, то Шавиньи разрешил, чтобы собака перешла во владение
другого хозяина. Герцог по целым часам сидел с ней взаперти. Подозревали, что он
занимается ее обучением, но никто не знал, чему он ее учит. Наконец, когда собака
была достаточно выдрессиро- вана, г-н де Бофор пригласил г-на де Шавиньи и других
должностных лиц Венсена на представление, которое намеревался дать в своей комнате.
Приглашенные явились. Комната была ярко освещена; герцог зажег Все све- чи, какие
только ему удалось раздобыть. Спектакль начался.
Заключенный выломил из стены кусок штукатурки и провел им по полу длинную черту,
которая должна была изображать веревку. Писташ, по перво- му слову хозяина, встал
около черты, поднялся на задние лапы и, держа в передних камышинку, пошел по черте,
кривляясь, как настоящий канатный плясун. Пройдя раза два-три взад и вперед, он
отдал палку герцогу и про- делал то же самое без балансира.
Умную собаку наградили рукоплесканиями.
Представление состояло из трех отделений. Первое кончилось, началось второе.
Теперь Писташ должен был ответить на вопрос: который час?
Шавиньи показал ему свои часы. Было половина седьмого. Писташ шесть раз поднял
и опустил лапу, затем в седьмой раз поднял ее и удержал на весу. Ответить яснее
было невозможно: и солнечные часы не могли бы пока- зать время точнее. У них к тому
же, как всем известно, есть один большой недостаток: по ним ничего но узнаешь, когда
не светит солнце.
Затем Писташ должен был объявить всему обществу, кто лучший тюремщик во Франции.
Собака обошла три раза всех присутствующих и почтительнейше улеглась у ног Шавиньи.
Тот сделал вид, что находит шутку прелестной, и посмеялся сквозь зу- бы, а кончив
смеяться, закусил губы и нахмурил брови.
Наконец, герцог задал Пнсташу очень мудреный вопрос: кто величайший вор на свете?
Писташ обошел комнату и, не останавливаясь ни перед кем из при- сутствующих,
подбежал к двери и с жалобным воем стал в нее царапаться.
- Видите, господа, - сказал герцог. - Это изумительное животное, не найдя здесь
того, о ком я его спрашиваю, хочет выйти из комнаты. Но будьте покойны, вы все-таки
получите ответ. Писташ, друг мой, - продол- жал герцог, - подойдите ко мне.
Собака повиновалась.
- Так кто же величайший вор на свете? Уж не королевский ли секретарь Ле Камю,
который явился в Париж с двадцатью ливрами, а теперь имеет де- сять миллионов?
Собака отрицательно мотнула головой.
- Тогда, быть может, министр финансов Эмерп, подаривший своему сыну, господину
Торе, к свадьбе ренту в триста тысяч ливров и дом, по сравне- нию с которым Тюнльри
- шалаш, а Лувр - лачуга?
Собака отрицательно мотнула головой.
- Значит, не он, - продолжал герцог. - Ну, поищем еще. Уж не светлей- ший ли
это негодяй Мазарини ди Пишина, скажи-ка!
Писташ с десяток раз поднял и опустил голову, что должно было озна- чать "да".
- Вы видите, господа, - сказал герцог, обращаясь к присутствующим, которые на
этот раз не осмелились усмехнуться даже криво, - вы видите, что величайшим вором
на свете оказался светлейший негодяй Мазарини ди Пишипа. Так, по крайней мере, уверяет
Писташ.
Представление продолжалось.
- Вы, конечно, знаете, господа, - продолжал де Бофор, пользуясь гро- бовым молчанием,
чтобы объявить программу третьего отделения, - что гер- цог де Гиз выучил всех парижских
собак прыгать через палку в честь гос- пожи де Понс, которую провозгласил первой
красавицей в мире. Так вот, господа, это пустяки, потому что собаки не умели делать
разделения (г-н де Бофор хотел сказать "различия") между той, ради кого надо прыгать,
и той, ради кого не надо. Писташ сейчас докажет господину коменданту, рав- но как
и всем вам, господа, что он стоит несравненно выше своих соб- ратьев. Одолжите мне,
пожалуйста, вашу тросточку, господин де Шавиньи.
Шавиньи подал трость г-ну де Бофору.
Бофор сказал, держа трость горизонтально на фут от земли:
- Писташ, друг мой, будьте добры прыгнуть в честь госпожи де Монба- зон.
Все рассмеялись: было известно, что перед своим заключением герцог де Бофор открыто
состоял любовником госпожи де Монбазон.
Писташ без всяких затруднений весело перескочил через палку.
