- Опять! - сказала королева. - Я думала, что мы с этим покончили, от- делавшись
от Бофора.
- Да, вы смотрели только на поток, который грозил смыть все на пути, и не оглянулись
на стоячую воду. А между тем есть французская поговорка о тихом омуте.
- Дальше, - сказала королева.
- Я каждый день терплю оскорбления от ваших принцев и титулованных лакеев, от
всяких марионеток, которые не видят, что в моей руке все нити к ним, и не догадываются,
что за моим терпеливым спокойствием таится гнев человека, который поклялся в один
прекрасный день одолеть их. Прав- да, мы арестовали Бофора, но из них всех он был
наименее опасен. Ведь остается еще принц Конде...
- Победитель при Рокруа! Арестовать его?
- Да, ваше величество, я частенько об этом думаю, но, как говорим мы, итальянцы,
pazienza [4]. А кроме Конде, придется взять герцога Орлеанс- кого.
- Что вы такое говорите? Первого принца крови, дядю короля!
- Нет, не первого принца крови и не дядю короля, но подлого заговор- щика, который
в прошлое царствование, подстрекаемый своим капризным и вздорным характером, снедаемый
скукой, разжигаемый низким честолюбием, завидуя тем, кто превосходит его благородством,
храбростью, и злясь на собственное ничтожество, именно по причине своего ничтожества
сделался отголоском веек злонамеренных толков, душой всяких заговоров, подстрека-
телем смельчаков, которые имели глупость поверить слову человека царственной крови
и от которых он отрекся, когда они оказались на эшафо- те. Нет, я говорю не о принце
крови и не о дяде короля, а об убийце Ша- ле, Монморанси и Сеп-Марса, который в
настоящую минуту пытается сыграть опять ту же штуку и воображает, что он одержит
верх, потому что у него переменился противник, потому что теперь перед ним человек,
предпочитаю- щий не угрожать, а улыбаться. Но он ошибается. Он только проиграл со
смертью Ришелье, и не в моих интересах оставлять подле королевы этот ис- точник
всех раздоров, человека, с помощью которого старый кардинал двад- цать лет успешно
растравлял желчь покойного короля.
Анна покраснела и закрыла лицо руками.
- Я нисколько не желаю унижать ваше величество, - продолжал Мазарини более спокойным,
но зато удивительно твердым голосом. - Я хочу, чтобы уважали королеву и уважали
ее министра, потому что в глазах всех людей я не более как министр. Вашему величеству
известно, что я не пройдо- ха-итальянец, как многие меня называют. Необходимо, чтобы
это знал весь мир так же, как знает ваше величество.
- Хорошо. Что же я должна сделать? - сказала Анна Австрийская, подчи- няясь этому
властному голосу.
- Вы должны припомнить имена тех верных, преданных людей, которые пе- реплыли
море вопреки воле Рищелье и, оставляя на пути следы собственной крови, привезли
вашему величеству одно украшение, которое вам угодно бы- ло дать Бекингэму.
Анна величаво и гневно поднялась, словно под действием стальной пру- жины, и,
глядя на кардинала с гордым достоинством, делавшим ее такой мо- гущественной в дни
молодости, сказала:
- Вы меня оскорбляете!
- Я хочу, - продолжал Мазарини, доканчивая свою мысль, прерванную движением королевы,
- чтобы вы сейчас сделали для вашего мужа то, что вы сделали когда-то для вашего
любовника.
- Опять эта клевета! - воскликнула королева. - Я думала, что она умерла или заглохла,
так как вы до сих пор избавляли меня от нее. Но вот вы тоже ее повторяете. Тем лучше.
Объяснимся сегодня и кончим раз нав- сегда, слышите?
- Но, ваше величество, - произнес Мазарини, удивленный этим неожидан- ным проблеском
силы, - я вовсе не требую, чтобы вы мне рассказали все.
- А я хочу вам все рассказать, - ответила Анна Австрийская. - Слушай- те же.
Были в то время действительно четыре преданных сердца, четыре благородные души,
четыре верные шпаги, которые спасли мне больше чем жизнь: они спасли мою честь.
- А! Вы сознаетесь в этом? - сказал Мазарини.
- Неужели, по-вашему, только виновный может трепетать за свою честь? Разве нельзя
обесчестить кого-нибудь, особенно женщину, на основании од- ной лишь видимости?
Да, все было против меня, и я неизбежно должна была лишиться чести, а между тем,
клянусь вам, я не была виновна. Клянусь...
Королева стала искать вокруг себя какой-нибудь священный предмет, на котором
она могла бы поклясться; она вынула из потайного стенного шкафа ларчик розового
дерева с серебряными инкрустациями и, поставив его на алтарь, сказала:
- Клянусь священными реликвиями, хранящимися здесь, - я любила Бекин- гэма, по
Бекингэм не был моим любовником.
- А что это за священные предметы, на которых вы приносите клятву, ваше величество?
- спросил, улыбаясь, Мазарини. - Как вам известно, я римлянин, а потому не легковерен.
Бывают всякого рода реликвии.
Королева сняла с шеи маленький золотой ключик и подала его кардиналу.
- Откройте и посмотрите.
Удивленный Мазарини взял ключ, открыл ларчик и нашел в нем заржавлен- ный нож
и два письма, из которых одно было запятнано кровью.
- Что это? - спросил Мазарини.
- Что это? - повторила Анна Австрийская, царственным жестом простирая над раскрытым
ларчиком руку, которую годы не лишили чудесной красоты. - Я вам сейчас скажу. Эти
два письма - единственные, которые я писала ему. А это нож, которым Фелтон убил
его. Прочтите письма, и вы увидите, лгу ли я.
Несмотря на полученное разрешение, Мазарини, безотчетно повинуясь чувству, вместо
того чтобы прочесть письма, взял нож: его умирающий Бе- кингэм вынул из своей раны
и через Ла Порта переслал королеве; лезвие было все источено ржавчиной, в которую
обратилась кровь. Кардинал смот- рел на него с минуту, и за это время королева стала
бледней полотна, покрывающего алтарь, на который она опиралась. Наконец кардинал
с не- вольной дрожью положил нож обратно в ларчик.
- Хорошо, ваше величество, я верю вашей клятве.
- Нет, нет, прочтите, - сказала королева, нахмурив брови, - прочтите. Я хочу,
я требую; я решила покончить с этим сейчас же и уже никогда больше к этому не возвращаться.
Или вы думаете, - прибавила она с ужас- ной улыбкой, - что я стану открывать этот
ларчик всякий раз, когда вы возобновите ваши обвинения?
Мазарини, подчиняясь внезапному проявлению ее воли, почти машинально прочел оба
письма. В одном королева просила Бекингэма возвратить алмаз- ные подвески; это было
письмо, которое отвез д'Артаньян, оно поспело вовремя. Второе было послано с Ла
Портом; в нем королева предупреждала Бекингэма, что его хотят убить, и это письмо
опоздало.
- Хорошо, ваше величество, - сказал Мазарини, - на это нечего отве- тить.
- Нет, - заперев ларчик, сказала королева и положила на него руку, - нет, есть
что ответить на это: надо сказать, что я была неблагодарна к людям, которые спасли
меня и сделали все, что только могли, чтобы спасти его; и храброму д'Артаньяну я
не пожаловала ничего, а только позволила ему поцеловать мою руку и подарила вот
этот алмаз.
Королева протянула кардиналу свою прелестную руку и показала ему чуд- ный камень,
блиставший на ее пальце.
- Он продал его в тяжелую минуту, - заговорила она опять с легким смущением,
- продал для того, чтобы спасти меня во второй раз; за выру- ченные деньги он послал
гонца к Бекингэму с предупреждением о грозящем ему убийстве.
- Значит, д'Артаньян знал об этом?
- Он знал все. Каким образом, не понимаю. Д'Артаньян продал перстень Дезэссару;
я увидала кольцо у него на руке и выкупила. Но этот алмаз принадлежит д'Артаньяну;
возвратите ему перстень от меня, и так как, на ваше счастье, подле вас находится
такой человек, то постарайтесь им вос- пользоваться.
- Благодарю вас, ваше величество, - сказал Мазарини, - я не забуду вашего совета.
- А теперь, - сказала королева, изнемогая от пережитого волнения, - что еще хотели
бы вы узнать у меня?
- Ничего, ваше величество, - ответил кардинал самым ласковым голосом. - Умоляю
только простить меня за несправедливое подозрение. Но я вас так люблю, что ревность
моя, даже к прошлому, не удивительна.
Слабая улыбка промелькнула на губах королевы.
- Если вам не о чем больше спрашивать меня, - сказала она, - то ос- тавьте меня.
Вы понимаете, что после такого разговора мне надо побыть наедине с собой.
Мазарини поклонился.
- Я удаляюсь, ваше величество. Но позвольте мне прийти опять.
- Да, только завтра. И этого времени вряд ли будет достаточно, чтобы мне успокоиться.
Кардинал взял руку королевы, галантно поцеловал ее и вышел.
Как только он ушел, королева прошла в комнату сына и спросила Ла Пор- та, лег
ли король.
Ла Порт указал ей на спящего ребенка.
Анна Австрийская взошла на ступеньки кровати, приложила губы к нахму- ренному
лбу сына и поцеловала его. Потом так же тихо удалилась, сказав только камердинеру:
- Постарайтесь, пожалуйста, милый Ла Порт, чтобы король приветливей смотрел на
кардинала. И король и я, мы оба многим обязаны кардиналу.
V
ГАСКОНЕЦ И ИТАЛЬЯНЕЦ
Тем временем кардинал вернулся к себе в кабинет, у дверей которого дежурил Бернуин.
Мазарини спросил, нет ли каких новостей и не было ли известий из города, затем,
получив отрицательный ответ, знаком приказал слуге удалиться.
Оставшись один, он встал и отворил дверь в коридор, потом в переднюю; утомленный
д'Артаньян спал на скамье.
- Господин д'Артаньян! - позвал Мазарини вкрадчивым голосом.
Д'Артаньян не шелохнулся.
- Господин д'Артаньян! - позвал Мазарини громче.
Д'Артаньян продолжал спать.
Кардинал подошел к нему и пальцем коснулся его плеча.
На этот раз д'Артаньян вздрогнул, проснулся и, придя в себя, сразу вскочил на
ноги, как солдат, готовый к бою.
- Я здесь. Кто меня зовет?
- Я, - сказал Мазарини с самой приветливой улыбкой.
- Прошу извинения, ваше преосвященство, - сказал д'Артаньян, - но я так устал...
- Излишне просить извинения, - сказал Мазарини, - вы устали на моей службе...
Милостивый тон министра привел д'Артаньяна в восхищение.
- Гм... - процедил он сквозь зубы, - неужели справедлива пословица, что счастье
приходит во сне?
- Следуйте за мной, сударь, - сказал Мазарини.
- Так, так! - пробормотал д'Артаньян. - Рошфор держал слово; только куда же он,
черт возьми, делся?
Он всматривался во все закоулки кабинета, но Рошфора не было нигде.
- Господин д'Артаньян, - сказал Мазарини, удобно располагаясь в крес- ле, - вы
всегда казались мне храбрым я славным человеком.
"Возможно, - подумал д'Артаньян, - но долго же он собирался сказать мне об этом".
Это, однако, не помешало ему низко поклониться Мазарини в ответ на комплимент.
- Так вот, - продолжал Мазарини, - пришло время использовать ваши способности
и достоинства.
В глазах офицера, как молния, сверкнула радость, но тотчас же погас- ла, так
как он еще не знал, куда гнет Мазарини.
- Приказывайте, монсеньер, - сказал он, - я рад повиноваться вашему преосвященству.
- Господин д'Артаньян, - продолжал Мазарини, - в Прошлое царствование вы совершали
такие подвиги...
- Вы слишком добры, монсеньер, вспоминая об этом. Правда, я сражался не без успеха...
- Я говорю не о ваших военных подвигах, - сказал Мазарини, - потому что, хотя
они и доставили вам славу, они превзойдены другими.
Д'Артаньян прикинулся изумленным.
- Что же вы не отвечаете?.. - сказал Мазарини.
- Я ожидаю, монсеньер, когда вы соблаговолите объяснить мне, о каких подвигах
вам угодно говорить.
- Я говорю об одном приключении... Да вы отлично знаете, что я хочу сказать.
- Увы, нет, монсеньер! - ответил в совершенном изумлении д'Артаньян.
- Вы скромны, тем лучше! Я говорю об истории с королевой, об алмазных подвесках,
о путешествии, которое вы совершили с тремя вашими друзьями.
"Вот оно что! - подумал гасконец. - Уж не ловушка ли это? Надо дер- жать ухо
востро".
И он изобразил на своем лице такое недоумение, что ему позавидовали бы Мопдори
и Бельроз, два лучших актера того времени.
- Отлично! - сказал, смеясь, Мазарини. - Браво! Недаром мне сказали, что вы именно
такой человек, какой мне нужен. Ну, что бы вы сделали для меня?
- Все, монсеньер, что вы мне прикажете, - ответил д'Артаньян.
- Сделали бы вы для меня то, что когда-то сделали для некоей короле- вы?
"Положительно, - мелькнуло в голове д'Артаньяна, - он хочет заставить меня проговориться.
Но мы поборемся, Не хитрее же он Ришелье, черт побе- ри!"
- Для королевы, монсеньер? Я не понимаю.
- Вы не понимаете, что мне нужны вы и ваши три друга?
- Какие три друга, монсеньер?
- Те, что были у вас в прежнее время.
- В прежнее время, монсеньер, - ответил д'Артаньян, - у меня было не трое, а
полсотни друзей. В двадцать лет всех считаешь друзьями.
- Хорошо, хорошо, господин офицер, - сказал Мазарини. - Скрытность - прекрасная
вещь. Но как бы вам сегодня не пожалеть об излишней скрытнос- ти.
- Пифагор заставлял своих учеников пять лет хранить безмолвие, мон- сеньер, чтобы
научить их молчать, когда это нужно.
- А вы хранили его двадцать лет. На пятнадцать лет больше, чем требо- валось
от философа-пифагорейца, и это кажется мне вполне достаточным. Сегодня вы можете
говорить - сама королева освобождает вас от вашей клятвы.
- Королева? - спросил д'Артаньян с удивлением, которое на этот раз было непритворным.
- Да, королева! И доказательством того, что я говорю от ее имени, служит ее повеление
показать вам этот алмаз, который, как ей кажется, вам известен и который она выкупила
у господина Дезэссара.
И Мазарини протянул руку к лейтенанту, который вздохнул, узнав кольцо, подаренное
ему королевой на балу в городской ратуше.
- Правда! - сказал д'Артаньян. - Я узнаю этот алмаз, принадлежавший королеве.
- Вы видите, что я говорю с вами от ее имени. Отвечайте же мне, не разыгрывайте
комедии. Я вам уже сказал и снова повторяю: дело идет о ва- шей судьбе.
- Действительно, монсеньер, мне совершенно необходимо позаботиться о своей судьбе.
Вы, ваше преосвященство, так давно не вспоминали обо мне!
- Довольно недели, чтобы наверстать потерянное. Итак, вы сами здесь, ну а где
ваши друзья?
- Не знаю, монсеньер.
- Как, не знаете?
- Не знаю; мы давно расстались, так как они все трое покинули военную службу.
