- Но где вы их найдете?
- Там, где они окажутся. Это уж мое дело.
- Хорошо. Ваши условия?
- Денег, монсеньер, денег столько, сколько потребуется на наши предп- риятия.
Я слишком хорошо помню, какие препятствия возникали иной раз пе- ред нами из-за
отсутствия денег, и не будь этого алмаза, который я был вынужден продать, мы застряли
бы в пути.
- Черт возьми! Денег! Да к тому же еще много! - сказал Мазарини. - Вот чего вы
захотели, господин офицер. Знаете ли вы, что в королевской казне пет денег?
- Тогда сделайте, как я, монсеньер: продайте королевские алмазы; по, верьте мне,
не стоит торговаться: большие дела плохо делаются с малыми средствами.
- Хорошо, - сказал Мазарини, - мы постараемся удовлетворить вас.
"Ришелье, - подумал д'Артаньян, - уже дал бы мне пятьсот пистолей за- датку".
- Итак, вы будете мне служить?
- Да, если мои друзья на то согласятся.
- Но в случае их отказа я могу рассчитывать на вас?
- В одиночку я еще никогда ничего не делал путного, - сказал д'Ар- таньян, тряхнув
головой.
- Так разыщите их.
- Что мне сказать им, чтоб склонить их к службе вашему преосвя- щенству?
- Вы их знаете лучше, чем я. Обещайте каждому в зависимости от его характера.
- Что мне пообещать?
- Если они послужат мне так, как служили королеве, то моя благодар- ность будет
ослепительна.
- Что мы будем делать?
- Все, потому что вы, по-видимому, способны на все.
- Монсеньер, доверяя людям и желая, чтобы они доверяли нам, надо ос- ведомлять
их лучше, чем это делает ваше преосвященство...
- Когда наступит время действовать, - прервал его Мазарини, - будьте покойны,
вы все узнаете.
- А до тех пор?
- Ждите и ищите ваших друзей.
- Монсеньер, их, может быть, нет в Париже, это даже весьма вероятно. Мне придется
путешествовать. Я ведь только бедный лейтенант, мушкетер, а путешествия стоят дорого.
- В мои намерения не входит, - сказал Мазарини, - чтобы вы появлялись с большой
пышностью, мои планы нуждаются в тайне и пострадают от слишком большого числа окружающих
вас людей.
- И все же, монсеньер, я не могу путешествовать на свое жалованье, так как мне
задолжали за целых три месяца; а на свои сбережения я путе- шествовать не могу,
потому что за двадцать два года службы я копил только долги.
Мазарини задумался на минуту, словно в нем происходила сильная борьба; потом,
подойдя к шкафу с тройным замком, он вынул оттуда мешок и взвесил его на руке два-три
раза, прежде чем передать д'Артаньяну.
- Возьмите, - сказал он со вздохом, - это на путешествие.
"Если тут испанские дублоны или хотя бы золотые экю, - подумал д'Ар- таньян -
то с тобой еще можно иметь дело"".
Он поклонился кардиналу и опустил мешок в свой просторный карман.
- Итак, решено, - продолжал кардинал, - вы едете...
- Да, монсеньер.
- Пишите мне каждый день, чтобы я знал, как идут ваши переговоры.
- Непременно, монсеньер.
- Отлично. Кстати, как зовут ваших друзей?
- Как зовут моих друзей? - повторил д'Артаньян, не решаясь довериться кардиналу
вполне.
- Да. Пока вы ищете, я наведу справки, со своей стороны, и, может быть, кое-что
узнаю.
- Граф де Ла Фер, иначе Атос; господин дю Валлон, или Портос, и ше- валье д'Эрбле,
теперь аббат д'Эрбле, иначе Арамис.
Кардинал улыбнулся.
- Младшие сыновья древних родов, - сказал он, - поступившие в мушке- теры под
вьмышленными именами, чтобы не компрометировать своих семей! Длинная шпага и пустой
кошелек, - нам это знакомо.
- Если, бог даст, эти шпаги послужат вам, монсеньер, - отвечал д'Ар- таньян,
- то осмелюсь пожелать, чтобы Кошелок вашего преосвященства стал полегче, а их бы
потяжелел, потому что с этими тремя людьми и со мной в придачу вы, ваше преосвященство,
перевернете вверх дном всю Францию и даже всю Европу, если вам будет угодно.
- В хвастовстве гасконцы могут потягаться с итальянцами, - сказал, смеясь, Мазарини.
- Во всяком случае, - сказал д'Артаньян, улыбаясь так же, как карди- нал, - они
превзойдут их в бою на шпагах.
И он вышел, получив отпуск, который тут же был ему выписан и подписан самим Мазарини.
Едва очутившись во дворе, он подошел к фонарю и поспешно заглянул в мешок.
- Серебро! - презрительно проговорил он. - Так я и думал! Ах, Мазари- ни, Мазарини,
ты мне не доверяешь, - тем хуже для тебя, это принесет те- бе несчастье.
Между тем кардинал потирал себе руки от удовольствия.
- Сто пистолей, - пробормотал он, - сто пистолей! Сто пистолей - и я владею тайной,
за которую Ришелье заплатил бы двадцать тысяч экю! Но считая этою алмаза, - прибавил
он, бросая любовные взгляды на перстень, который оставил у себя, вместо тою чтобы
отдать даАртаньяну, - не считая этого алмаза, который стоит самое меньшее десять
тысяч ливров.
И кардинал прошел в свою комнату, чрезвычайно довольный вечером, ко- торый принес
ему такой отличный барыш; уложил перстень в ларец, напол- ненный брильянтами всех
сортов, потому что кардинал имел слабость к дра- гоценным камням, и позвал Бернуина,
чтобы тот раздел его, не думая больше ни о криках на улице, ни о ружейных выстрелах,
все еще гремевших в Париже, хотя было уже около полуночи.
Д'Артаньян в это время шел на Тиктонскую улицу, где он жил в гостини- це "Козочка".
Скажем в нескольких словах, почему д'Артаньян остановил свой выбор на этом жилище.
VI
Д'АРТАНЬЯН В СОРОК ЛЕТ
Увы, с тех пор, как мы в нашем романе "Три мушкетера" расстались с д'Артаньяном
на улице Могильщиков, "N 12, произошло много событий, а главное - прошло много лет.
Не то чтобы д'Артаньян не умел пользоваться обстоятельствами, но сами обстоятельства
сложились не в пользу д'Артаньяна. В пору, когда он жил одной жизнью со своими друзьями,
он был молод и мечтателен. Это была од- на из тех тонких, впечатлительных натур,
которые легко усваивают себе качества других людей. Атос заражал его своим гордым
достоинством, Пор- тос - пылкостью, Арамис - изяществом. Если бы д'Артаньян продолжал
жить с этими тремя людьми, он сделался бы выдающимся человеком. Но Атос пер- вый
его покинул, удалившись в свое маленькое поместье близ Блуа, достав- шееся ему в
наследство; вторым ушел Портос, женившийся на своей проку- рорше; последним ушел
Арамис, чтобы принять рукоположение и сделаться аббатом. И д'Артаньян, всегда представлявший
себе свое будущее нераз- дельным с будущностью своих трех приятелей, оказался одинок
и слаб; он но имел решимости следовать дальше путем, на котором, по собственному
ощущению, он мог достичь чего-либо только при условии, чтобы каждый из его друзей
уступал ему, если можно так выразиться, немного электрическо- го тока, которым одарило
их небо.
После производства в лейтенанты одиночество д'Артаньяна только углу- билось.
Он не был таким аристократом, как Атос, чтобы пред ним могли открыться двери знатных
домов; он не был так тщеславен, как Портос, чтоб уверять других, будто посещает
высшее общество; не был столь утончен, как Арамис, чтобы пребывать в своем природном
изяществе и черпать его в себе самом. Одно время пленительное воспоминание о г-же
Бонасье вносило в душу молодого человека некоторую поэзию, по, как и все на свете,
это тленное воспоминание мало-помалу изгладилось: гарнизонная жизнь роковым образом
влияет даже на избранные натуры. Из двух противоположных элемен- тов, образующих
личность д'Артаньяна, материальное начало мало-помалу возобладало, и потихоньку,
незаметно для себя, д'Артаньян, не видевший ничего, кроме казарм и лагерей, не сходивший
с копя, стал (не знаю, как это называлось в ту пору) тем, что в наше время называется
"настоящим служакой".
Он не потерял природной остроты ума. Напротив, эта острота ума, может быть, даже
увеличилась; по крайней мере, грубоватая оболочка сделала ее еще заметнее. Но он
направил свой ум не на великое, а на самое малое в жизни, на материальное благосостояние,
благосостояние на солдатский ма- нер, иначе говоря, он хотел иметь лишь хорошее
жилье, хороший стол и хо- рошую хозяйку.
И все это д'Артаньян нашел уже шесть лет тому назад на Тиктонской улице, в гостинице
под вывеской "Козочка".
С первых же дней его пребывания в этой гостинице хозяйка ее, краси- вая, свежая
фламандка, лет двадцати пяти или шести, влюбилась в него не на шутку. Легкому роману
сильно мешал непокладистый муж, которого д'Ар- таньян раз десять грозился проткнуть
насквозь шпагой. В одно прекрасное утро этот муж исчез, продав потихоньку несколько
бочек вина и захватив с собой деньги и драгоценности. Все думали, что он умер; в
особенности настаивала на том, что он ушел из этого мира, его жена, которой очень
улыбалась мысль считаться вдовой. Наконец, после трех лет связи, которую д'Артаньян
не собирался порывать, находя с каждым годом все больше при- ятности в своем жилье
и хозяйке, тем более что последняя предоставляла ему первое в долг, хозяйка эта
возымела вдруг чудовищную претензию сде- латься его женою и предложила д'Артаньяну
на ней жениться.
- Ну уж нег! - ответил д'Артаньян. - Двоемужие, милая? Нет! Нет! Это невозможно.
- Но он умер, я уверена.
- Он был очень неподатливый малый и вернется, чтобы отправить нас на виселицу.
- Ну что ж, если он вернется, вы его убьете; вы такой храбрый и лов- кий.
- Ого, голубушка! Это просто другой способ попасть на виселицу!
- Значит, вы отвергаете мою просьбу?
- Еще бы!
Прекрасная трактирщица была в отчаянии. Она хотела бы признать д'Ар- таньяна
не только мужем, по и богом: он был такой красивый мужчина и та- кой лихой вояка!
На четвертом году этого союза случился поход во Франш-Конте. Д'Ар- таньян был
назначен тоже и стал готовиться в путь. Тут начались великие страдания, неутешные
слезы, торжественные клятвы в верности; все это, разумеется, со стороны хозяйки.
Д'Артаньян был слишком великодушен, что- бы не пообещать ничего, и потому он обещал
сделать все возможное для ум- ножения славы своего имени.
Что до храбрости д'Артаньяна, то она нам уже известна. Он за нее и поплатился:
наступая во главе своей роты, он был ранен в грудь навылет пулей и остался лежать
на поле сражения. Видели, как он падал с лошади, но не видели, чтобы он поднялся,
и сочли его убитым; а те, кто надеялся занять его место, на всякий случай уверяли,
что он убит в самом деле. Легко верится тому, во что хочешь верить, ведь в армии,
начиная с диви- зионных генералов, желающих смерти главнокомандующему, и кончая
солдата- ми, ждущими смерти капрала, всякий желает чьей-нибудь смерти.
Но д'Артаньян был не такой человек, чтобы дать себя убить так просто. Пролежав
жаркое время дня без памяти на поле сражения, он пришел в себя от ночной прохлады,
добрался кое-как до деревни, постучался в двери луч- шего дома и был принят, как
всегда и всюду принимают французов, даже ра- неных: его окружили нежной заботливостью
и вылечили. Здоровее, чем раньше, он отправился в одно прекрасное утро в путь, во
Францию, а потом В Париж, а как только попал в Париж, - на Тиктонскую улицу.
Но в своей комнате д'Артаньян нашел дорожный мешок с мужскими вещами и шпагу,
прислоненную к стене.
"Он возвратился! - подумал д'Артаньян. - Тем хуже Я тем лучше".
Само собой разумеется, что д'Артаньян имел в виду мужа.
Он навел справки: лакей новый, новая служанка; хозяйка ушла гулять.
- Одна? - спросил д'Артаньян.
- С барином.
- Так барин вернулся?
- Конечно, - простодушно ответила служанка.
"Будь у меня деньги, - сказал себе д'Артаньян, - я ушел; но у меня их нет, нужно
остаться и, последовав совету моей хозяйки, разрушить брачные планы этого неугомонного
загробного жителя".
Едва он кончил свой монолог (который доказывает, о в важных случаях жизни монолог
- вещь самая тественная), как поджидавшая у дверей служан- ка закричала:
- А вот и барыня возвращается с барином!
Д'Артаньян выглянул тоже и увидал вдали, на углу онмартрской улицы, хозяйку,
которая шла, опираясь на руку огромного швейцарца, шагавшего развалистой походкой
и приятно напомнившего Портоса его старому другу.
"Это и есть барин? - сказал про себя д'Артаньян, - он, по-моему, очень вырос".
И д'Артаньян уселся в зале на самом видном месте. Хозяйка, войдя, сразу заметила
его и вскрикнула.
По ее голосу д'Артаньян заключил, что ему рады, Поднялся, бросился к ней и нежно
поцеловал.
Швейцарец с недоумением смотрел на бледную как полотно хозяйку.
- Ах! Это вы, сударь! Что вам угодно? - спросила она в величайшем волнении.
- Этот господин ваш родной брат? Или двоюродный? - спросил д'Ар- таньян, разыгрывая
свою роль без малейшего смущения.
Не дожидаясь ответа, он кинулся обнимать швейцарца, который отнесся к его объятиям
очень холодно.
- Кто этот человек? - спросил он.
Хозяйка в ответ только всхлипывала.
- Кто этот швейцарец? - спросил д'Артаньян.
- Этот господин хочет на мне жениться, - едва выговорила хозяйка в промежутке
между двумя вздохами.
- Так ваш муж наконец умер?
- А фам какое тело? - вмешался швейцарец.
- Мне до этого большое тело, - ответил д'Артаньян, передразнивая его, - потому
что вы не можете жениться без моего согласия, а я...
- А фы? - спросил швейцарец.
- А я этого согласия не дам, - сказал мушкетер.
Швейцарец покраснел, как пион; на нем был красивый мундир с золотым шитьем, а
д'Артаньян был закутан в какой-то серый плащ; швейцарец был шести футов роста, а
д'Артаньян не больше пяти. Швейцарец чувствовал се- бя дома, и д'Артаньян казался
ему незваным гостем.
- Убередесь ли фы одсюда? - крикнул швейцарец, сильно топнув ногой, как человек,
который начинает сердиться всерьез.
- Я? Как бы не так! - ответил д'Артаньян.
- Не позвать ли кого-нибудь? - сказал слуга, который не мог понять, как это такой
маленький человек оспаривает место у такого большого.
- Эй, ты! - крикнул д'Артаньян, приходя в ярость и хватая парня за ухо. - Стой
на месте и не шевелись, не то я тебе уши оборву. А что до вас, блистательный потомок
Вильгельма Телля, то вы сейчас же увяжете в узелок ваши вещи, которые мешают мне
в моей комнате, и живо отправитесь искать себе квартиру в другой гостинице.
