- Его болезнь - большое несчастье для всех, - неустанно повторял он своим приближенным,
- ведь король Карл был исполнен воли и мужества и готовил поход на неверных, ибо
никто так не желал мира между нашими королевствами, как он. А теперь все откладывается,
ведь только он мог бы стать душой этого предприятия, - одному богу ведомо, сможет
ли оно осуществиться.
И впрямь, армянское царство подпало под власть Марад-бея, которого мы окрестили
Амуратом и которого Фруассар на старом языке называет Морабакеном, - восточному
христианству грозила гибель. Король Ричард и герцог Ланкастер полагали, что перемирие,
заключенное после въезда в Париж госпожи Изабеллы, следует, поелику возможно, поддерживать
и длить.
Однако герцог Глостер и граф Эссекс придерживались другого мнения, им удалось
привлечь на свою сторону коннетабля Англии графа Бекингэма и заручиться сочувствием
всех молодых рыцарей, которые во что бы то ни стало желали сражаться; они требовали
войны, ссылаясь на то, что срок перемирия подходит к концу: настал благоприятный
момент, ибо болезнь короля привела в смущение всю Францию, сейчас самое время потребовать
выполнения Бретиньинского договора. Но настойчивость Ричарда и герцога Ланкастера
взяла верх, заседавший в Вестминстере парламент, состоявший из прелатов, дворян
и буржуа, решил, что соглашение о прекращении военных действий на воде и на суше,
заключенное с Францией, срок действия которого истекал 16 августа 1392 года, будет
продлено еще на год.
А в это время герцоги Беррийский и Бургундский распоряжались в королевстве Франции
по своему усмотрению. Они отнюдь не переставали питать жгучую ненависть к Клиссону,
для них было мало, что они выслали его из Парижа, жажда мести требовала новых жертв,
и они ее удовлетворили. Они были в отчаянии от того, что не заполучили коннетабля;
не чувствуя себя в полной безопасности в Монтери, близ Парижа, он перебрался оттуда
в Бретань и остановился в одном из своих укрепленных владений, замке Гослен. Тогда
они задумали лишить коннетабля хотя бы его титулов и занимаемой им должности. Под
угрозой этой кары его признали предстать перед парижским парламентом и дать ответ
на предъявленные ему обвинения.
Процесс над "преступником" шел по всем правилам ведения судопроизводства. Обвиняемому
неоднократно переносили день явки в суд.
Наконец, когда истекла последняя неделя, его трижды позвали в палату, где заседал
парламент, трижды к воротам дворца и трижды к нижнему двору; однако ни от него,
ни он кого-либо из его доверенных лиц ответа не последовало; Клиссон был объявлен
вне закона и как предатель, злодей, покушавшийся на корону Франции, приговорен к
изгнанию из королевства. Кроме того, его приговорили к штрафу в сто тысяч серебряных
марок в качестве возмещения за лихоимство во время несения службы и ко всему сместили
с поста главнокомандующего. При сем пригласили присутствовать герцога Орлеанского,
но герцог не явился, ибо отвратить смещение главнокомандующего он не мог, а одобрить
приговор своим присутствием не желал.
Герцоги Беррийский и Бургундский не отклонили приглашения, приговор был объявлен
в их присутствии, а также в присутствии многочисленных шевалье и баронов. Судилище
над Клиссоном наделало шуму в королевстве, но было принято по-разному. Все же большинство
склонялось к мнению, что следовало воспользоваться болезнью короля, ибо, будь он
в добром здравии, от него ни за что не добиться бы ратификации.
Между тем здоровье короля пошло на поправку. Каждый день сообщали, что ему все
лучше и лучше. Особенно отвлекала его от мрачных мыслей одна выдумка некоего Жакмена
Гренгоннера, художника, проживавшего на улице Стекольщиков.
Одетта видела этого человека у отца и вспомнила о нем, она послала за ним и велела
ему принести картинки: те, что он причудливо разрисовал при ней. Жакмен пришел с
колодой карт.
Король радовался, точно ребенок, с наивным любопытством разглядывая картинки.
Когда же разум мало-помалу стал возвращаться к нему, радость сменилась ликованием:
он понял, что все фигуры имели определенный смысл, они могли выполнять ту или иную
роль в аллегорической игре, - игре в войну и правителей. Жакмен объяснил королю,
что туз - главный в колоде, важнее даже короля, потому что извлечено это имя из
латинского слова и означает оно деньги. А ведь никто не станет отрицать, что серебро
- мозг войны. Вот почему, ежели у короля нет туза, а у валета он есть, то валет
может побить короля. Жакмен сказал, что "трефы" - это трава на наших лугах, тот,
кто стрижет ее, должен помнить, что негоже генералу разбивать лагерь там, где армии
может недостать корму. Что касается "пик" - тут яснее ясного: это алебарды пехотинцев;
"бубны" - это наконечники стрел, пущенных из арбалетов. А "черви" - это, без сомнения,
символ доблести солдат и их военачальников. Как раз имена, данные четверке королей,
а именно: Давид, Александр, Цезарь, Карл Великий, - и доказывали: чтобы добиться
победы, недостаточно иметь многочисленное и храброе войско, должно, чтобы полководцы
были благоразумны, хоть и отважны, и знали толк в ратном деле. Но так же, как и
бравым генералам нужны бравые адъютанты, - королям нужны "валеты", и потому из старых
выбрали Ланселота и Ожье - рыцарей Карла Великого, а из новых - Рено* и Гектора**.
Титул "валета" был очень почетен, его носили большие сеньоры до того, как стать
рыцарями, так называемые валеты были людьми благородного происхождения и имели в
своем подчинении десятки, девятки, восьмерки и семерки, это были солдаты и люди
общин.
______________
* Имеется в виду владелец родового поместья Куси.
** Имеется в виду Гектор де Галар.
Когда дело дошло до дам, то Жакмен присвоил им имена их мужей, тем самым он хотел
показать, что сама по себе женщина - ничто, ее могущество и блеск - лишь отражение
таковых ее повелителя*.
______________
* Впоследствии они получили такие имена: Аргина, трефовая дама, ее имя - анаграмма
слова Regina, так нарекли Марию Анжуйскую, супругу Карла VII; прекрасная Рашель,
бубновая дама, - не кто иная, как Агнесса Сорель; Орлеанская девственница стала
известна под именем охотницы Афины Паллады; а Изабелла Баварская, став червовой
королевой и тем выдав себя, возродилась в императрице Юдифи, жене Людовика Благочестивого.
Ее не следует смешивать, чтобы не впасть в грубую ошибку, с коварной Юдифью, обезглавившей
Олоферна.
Это развлечение вернуло королю душевное спокойствие, а следовательно, и силы,
вскоре он уже с удовольствием ел и пил; постепенно исчезли и ужасные кошмары - порождение
горячки. Он не боялся больше почивать в своей кровати, и бодрствовала у его изголовья
Одетта или нет - он спал довольно спокойно. Настал день, когда мэтр Гийом нашел
его настолько окрепшим, что позволил ему взобраться на мула. На другой день ему
привели его любимого коня, и он совершил довольно длительную прогулку; под конец
была устроена охота, и когда Карл и Одетта, с соколом в руке, показались в окрестных
селениях, они были встречены: один - криками радости, другая - изъявлениями признательности.
При дворе только и было разговору что о выздоровлении короля и о чудодейственном
лечении. Дамы в большинстве своем завидовали прекрасной незнакомке, на их взгляд,
ее поведение было продиктовано расчетом, их послушать - они все готовы были предложить
свои услуги, однако никто в те горестные дни не сделал этого. Все боялись влияния,
которое эта девушка, сколь мало ни была она честолюбива, приобретает над выздоравливающим
королем. Королева, сама напуганная делом рук своих, пригласила к себе настоятельницу
монастыря Св.Троицы, велела послать в обитель богатые подарки и склонила настоятельницу
забрать свою племянницу обратно. Так Одетта получила приказ вернуться в монастырь.
В назначенный для отъезда день Одетта со слезами на глазах прибежала к королю
и упала перед ним на колени. Карл испуганно взглянул на нее, уж не обидел ли кто
ее, и, протянув девушке руку, осведомился о причине ее слез.
- О государь, - сказала Одетта, - я плачу оттого, что должна покинуть вас.
- Как? Покинуть меня?! - в удивлении воскликнул король. - Но отчего же, дитя
мое?
- Оттого, государь, что вы больше не нуждаетесь во мне.
- Так ты боишься задержаться еще хотя бы на день подле несчастного безумца? И
впрямь, я уже достаточно похитил у тебя прекрасных, радостных дней, ни к чему омрачать
мне твою жизнь своею; я вынул охапку цветов из благоуханного венка, и они увяли
в моих пылающих руках; ты устала жить в этом заточении, тебя манят радости жизни,
иди же. - И он, уронив голову на руки, опустился на стул.
- Государь, за мной приехала настоятельница монастыря, она требует моего возвращения.
- А ты, Одетта, хочешь ли ты сама покинуть меня? - живо спросил король, поднимая
голову.
- Моя жизнь принадлежит вам, государь, я была бы счастлива посвятить ее вам до
конца моих дней.
- Но кто же удаляет тебя от меня?
- Я полагаю, сначала королева, а затем ваши дядюшки - герцоги Бургундский и Беррийский.
- Королева, герцоги Бургундский и Беррийский? Но ведь они бросили меня, когда
я был так слаб, а теперь, когда я окреп, они собираются вернуться ко мне! Скажи,
Одетта, ты не по собственной воле хочешь покинуть меня?
- У меня нет иной воли, кроме воли моего короля и повелителя. Я сделаю, как он
прикажет.
- Так я приказываю тебе остаться! - радостно воскликнул Карл. - Пусть этот замок
не будет тебе тюрьмой, дитя мое. Значит, ты не только из жалости заботишься обо
мне? Ах, если б это было так, Одетта! Ах, как я был бы счастлив! Смотри же, смотри
на меня. Не прячься!
- Государь, я сгораю от стыда.
- Одетта, знай, что я уже привык видеть тебя, - сказал король, беря девушку за
руки и привлекая ее к себе, - видеть тебя вечером, когда я смежаю веки, ночью, когда
я сплю, утром, как только я просыпаюсь. Ведь ты ангел-хранитель моего рассудка,
ты мановением волшебной палочки прогнала бесов, что кружились в бешеной пляске вокруг
меня. Ты сделала ясными мои дни, спокойными мои ночи. Одетта! Одетта! Что значит
признательность по сравнению с твоим благодеянием? Знай же, Одетта, я люблю тебя!
Одетта испустила крик и высвободила свои руки из рук короля. Она стояла перед
ним, дрожа всем телом.
- Ваше величество, ваше величество, подумайте, что вы такое говорите! - воскликнула
девушка.
- Я говорю, - продолжал Карл, - что теперь ты мне нужна все время. Ведь не я
привел тебя сюда, не правда ли? Я и не знал, что ты существуешь на свете, а ты,
ангельская душа, ты сама догадалась, что здесь страдают, и пришла. Я обязан тебе
всем, потому что я обязан тебе моим рассудком, а в нем - моя сила, моя власть, мое
королевство, моя империя. Ну что ж, иди! И я стану опять нищ и гол, каким был до
тебя, ибо вместе с тобой уйдет мой разум. О! Я чувствую, что только от одной мысли
потерять тебя, я лишаюсь рассудка. - Карл поднес руки ко лбу. - О господи, господи!
- в страхе произнес он. - Неужели я снова сойду с ума? Боже милостивый, сжалься
надо мной.
Одетта с криком бросилась к королю.
- О, ваше величество! Прошу вас, не надо так говорить.
Карл блуждающим взором глядел на Одетту.
- О, прошу вас, не глядите так на меня. Ваш безумный взгляд причиняет мне боль.
- Мне холодно, - сказал Карл.
Одетта бросилась к королю, обвила его обеими руками и со всем пылом невинной
души прижала к своей груди, чтобы согреть его.
- Не надо, Одетта, не надо, - сказал король.
- Нет, нет, - говорила Одетта, словно не слыша его. - Вы излечитесь. Бог возьмет
всю мою жизнь день за днем и оставит вам разум. А я буду подле вас, я не покину
вас ни на минуту, ни на секунду, я все время буду здесь, всегда.
- Как сейчас, в моих объятьях? - молвил король.
- Да, как сейчас.
- И ты будешь любить меня? - продолжал Карл, усаживая ее к себе на колени.
- Я, я, - отвечала Одетта, бледнея, и, закрыв глаза, склонила свою растрепанную
головку на плечо короля, - о, я не должна, я не смею.
Жарким поцелуем Карл закрыл ей рот.
- Государь, пощади, умираю, - прошептала девушка и лишилась чувств.
Одетта осталась.
Глава X
Однажды, несколько дней спустя после тех событий, о которых мы только что поведали,
в покои короля стремительно вошел мэтр Гийом и возвестил, что к королю пожаловала
ее величество королева. Одетта сидела у ног Карла и, положив голову ему на колени,
глядела на него.
- Вот как! - воскликнул Карл. - Она уже не опасается бедного безумца: ей сказали,
что разум вернулся к нему и теперь она смело может подойти к логову зверя. Ну что
ж, проводите госпожу Изабеллу в соседние покои.
Мэтр Гийом вышел.
- Что с тобой? - спросил король у Одетты.
- Ничего, - ответило дитя, смахивая с ресниц крупную слезу.
- Безумица! - сказал король и поцеловал девушку в лоб. Затем, взяв в обе руки
ее голову, он бережно положил ее на кресло, а сам поднялся, поцеловал еще раз Одетту
и вышел. Одетта не шелохнулась. Вдруг ей почудилось, что на нее легла какая-то тень,
она обернулась.
- Его высочество герцог Орлеанский! - вскричала она и закрыла глаза руками.
- Одетта?! - произнес герцог и устремил на нее изумленный взгляд. - Ах, так это
вы, милая, творите такие чудеса, - спустя мгновение с горечью сказал он. - Я не
знал другой такой обольстительницы, я не знал никого другого, кто мог бы так лишать
рассудка, но, оказывается, вы умеете и возвращать его.
Одетта вздохнула.
- Теперь, - продолжал герцог, - мне понятна ваша суровость, ваша неприступность;
цыганка предсказала вам будущность королевы. Что вам любовь первого принца крови!
- Ваше высочество, - сказала Одетта, поднявшись и повернув к герцогу свое спокойное,
строгое лицо, - когда я пришла к его величеству королю, я была не куртизанкой, которая
ищет приключений, а жертвой, которая отдает себя на заклание. Найди я тогда близ
короля принца крови, меня бы это поддержало, но я увидела лишь несчастного больного
- вместо королевской короны на нем был терновый венец, - я увидела забытое богом
существо, лишенное разума и простых инстинктов, даже того, которым природа одарила
последнего из животных, - инстинкта самосохранения. Так вот, этот человек, этот
несчастный еще вчера был вашим королем, прекрасным, молодым, могущественным, и вдруг
ночь все перевернула; от захода до восхода солнца он словно прожил тридцать лет,
его лоб сморщился, как у глубокого старца, от его могущества и следа не осталось,
- даже воли к власти, - ведь вместе с рассудком он лишился и памяти. Меня до глубины
души тронула эта зачахшая молодость, эта высохшая красота, эта ослабевшая сила,
- горе потрясло меня. Королевство без трона, без скипетра, без короны, святое старинное
королевство, жалко влачась, взывало о помощи - но ни звука в ответ; оно с мольбой
протягивало руки - и никто не подал своей; оно исходило слезами - и никто не утер
их. Тут-то я поняла: я избранница божья, мне назначено исполнить высокую, благородную
миссию; когда случаются события, выходящие за рамки повседневных, обычные условности
теряют смысл: инстинное благодеяние здесь - ударом кинжала прикончить страдальца.
Лучше потерять душу, но спасти жизнь, если это всего-навсего душа бедной девушки,
а жизнь - жизнь великого короля.
