Мы столь подробно описали въезд королевы Изабеллы в Париж, лиц, ее сопровождавших,
и устроенные по сему случаю торжества не только для того, чтобы дать читателю понятие
о нравах и обычаях того времени; мы хотели также приоткрыть ему пока еще слабые
и робкие, подобно рекам в своих истоках, роковые страсти и смертельную вражду, которые
в ту пору только зарождались у трона: теперь мы увидим их бушующий ураган, увидим,
как в своем безумии пронеслись они неудержимым вихрем над французской землей, оставив
на ней столь глубокий след и принеся тяжкие бедствия этому несчастному царствованию.
Глава II
Вряд ли найдется такой романист или историк, которому удалось бы избежать метафизических
преувеличений, когда речь идет о ничтожных причинах, порождающих грандиозные последствия.
Ибо, проникая в глубины истории или сокровеннейшие тайники человеческого сердца,
порою с ужасом дивишься тому, до чего же легко и просто самое, казалось бы, неприметное
событие в ряду множества других неприметных событий, составляющих нашу жизнь, может
потом обернуться катастрофой для отдельного человека, а то и целого государства.
Вот почему поэты и философы, как в кратер потухшего вулкана, самозабвенно погружаются
в изучение уже свершившейся катастрофы, прослеживая все ее перипетии и доискиваясь
до самых ее истоков. При этом надо заметить, что люди, склонные к такого рода занятию,
долго и с увлечением ему предающиеся, рискуют мало-помалу совершенно переменить
свои воззрения и, в зависимости от того, ведет ли их за собой светоч знания или
пламенная вера, превратиться из атеистов в истинно верующих либо из верующих в атеистов.
Ибо в причудливом сплетении событий одни видят лишь прихотливую игру случая, другие
же надеются открыть мудрое вмешательство десницы божьей; одни, подобно Уго Фосколо,
говорят: "Рок"; другие же, вслед за Сильвио Пеллико, твердят: "Провидение"; но этим
двум словам в нашем языке абсолютно равнозначны два других слова: "отчаяние" и "смирение".
Пренебрежение наших современных историков этими мелкими подробностями, этими
любопытнейшими деталями, разумеется, и привело к тому, что изучение французской
истории стало для нас делом скучным и утомительным;* самое интересное в устройстве
человеческой машины - не жизненно важные ее органы, а мускулы, которым эти органы
сообщают силу, и сложное переплетение мельчайших сосудов, питающих эти органы кровью.
______________
* Подобные упреки, разумеется, никогда не относились к Гизо, Шатобриану и Тьерри.
Вместо подобной же критики, которой нам самим хотелось бы избежать, нас, возможно,
упрекнут в обратном; это связано с нашим убеждением в том, что как в материальном
строении природы, так и в нравственной жизни человека, как в развитии живых существ,
так и в чередовании исторических событий есть некий порядок, и ни одну из ступеней
лестницы Иакова миновать невозможно, ибо всякая живая тварь связана с другими тварями,
всякая вещь - с вещью, ей предшествующей.
Итак, по мере сил мы будем стараться, чтобы нить, соединяющая неприметные события
с великими катастрофами, никогда не рвалась в наших руках, так что читателю останется
лишь следовать за этой нитью, чтобы пройти вместе с нами по всем закоулкам лабиринта.
Мы сочли необходимым предварить этим замечаниям главу, которая на первый взгляд
может показаться неуместной после той, что читатель уже прочитал, и никак не связанной
с теми, которые последуют далее. Правда, он очень скоро поймет свое заблуждение,
но мы уже научены горьким опытом и опасаемся, как бы нас не стали судить поспешно,
не успев ознакомиться с целым. После такого объяснения вернемся к нашему рассказу.
Если читатель готов пройтись вместе с нами по безлюдным и темным парижским улицам,
описанным в конце предыдущей главы, мы перенесемся с ним на угол улицы Кокийер и
улицы Сежур. Едва очутившись здесь, мы тотчас заметим, что из потайной двери дома
герцога Туренского, ныне дома Орлеанов, вышел человек; он был закутан в широкий
плащ, капюшон которого полностью скрывал от взоров его лицо: человек этот не желал
быть узнанным. Остановившись, чтобы сосчитать удары часов на башне Лувра, - они
пробили десять раз, - незнакомец, должно быть, решил, что время опасное: на всякий
случай он вынул шпагу из ножен, согнул ее, дабы проверить, достаточно ли она прочна,
и, удовлетворенный, беспечно зашагал вперед, острием шпаги высекая искры из мостовой
и напевая вполголоса куплет старинной песенки.
Последуем же за ним улицей Дез-Этюв, однако не будем спешить, ибо у Трагуарского
креста он останавливается и произносит краткую молитву, затем вновь пускается в
путь, идет вдоль широкой улицы Сент-Оноре, продолжая напевать свою песенку с того
места, на котором ее прервал, и постепенно замолкая по мере приближения к улице
Феронри; отсюда он уже молча следует вдоль ограды кладбища Невинноубиенных; пройдя
три четверти ее длины, он быстро, под прямым углом, пересекает улицу, останавливается
перед маленькой дверью и трижды тихонько стучится в нее. Стук его, хоть и очень
глухой, по всей вероятности, был услышан, ибо на него последовал вопрос:
- Это вы, мэтр Луи?
На утвердительный ответ незнакомца дверь отворилась и захлопнулась вновь, едва
только он переступил порог дома.
Хотя поначалу казалось, что человек, которого назвали мэтр Луи, очень спешит,
он тем не менее остановился в сенях и, вложив шпагу в ножны, бросил на руки открывшей
ему дверь женщины свой широкий плащ. Одет он был просто, но элегантно в костюм конюшего
из богатого дома. Костюм этот состоял из черной бархатной шапочки, такого же цвета
бархатного камзола с разрезанными от кисти до плеча рукавами, сквозь которые виднелась
рубашка зеленого шелка, и узких фиолетовых панталон; на них была вышита герцогская
корона, а пониже - гербовый щит с тремя золотыми лилиями.
Хотя в сенях не было ни огня, ни зеркала, мэтр Луи, скинув с себя плащ, занялся
своим туалетом, и, лишь как следует стянув камзол, чтобы он сидел по фигуре, и убедившись,
что белокурые его волосы лежат гладко и ровно, он ласково произнес:
- Добрый вечер, кормилица Жанна. Ты надежный сторож, спасибо тебе. Что поделывает
твоя прелестная госпожа?
- Она вас ждет.
- Вот я и явился. Она у себя, не правда ли?
- Да, мэтр Луи.
- А ее отец?
- Уже почивает.
- Превосходно.
В эту минуту носок его башмака коснулся первой ступеньки винтовой лестницы, и
хотя было темно, он уверенно стал подниматься наверх, как человек, хорошо знающий
дорогу. На втором этаже он увидел свет, падавший через дверной проем, и, подойдя
к двери и слегка толкнув ее рукою, оказался в комнате, обставленной скромно и просто.
Незнакомец вошел на цыпочках, так что его даже не услышали, и потому какое-то
время мог наблюдать представшее его взору трогательное зрелище. Около кровати с
витыми колоннами, занавешенной зеленым узорчатым штофом, на коленях стояла молодая
девушка и молилась; на ней было белое платье с ниспадающими до пола рукавами, скрывавшими
по локоть округлые белые, с изящными тонкими пальцами руки, на которых покоилась
ее голова. Длинные русые волосы, падая ей на плечи, подобно золотистой вуали облегали
ее тонкий стан и касались самого пола. Легкое одеяние девушки было так просто, так
воздушно, что, если бы не сдержанные рыдания, выдававшие в ней земное существо,
рожденное смертной женщиной и созданное для страданий, можно было бы подумать, что
она принадлежит иному миру.
Услышав эти рыдания, незнакомец вздрогнул; девушка обернулась. Увидав ее печальное
и бледное лицо, он остался недвижен.
Тогда она встала и медленно пошла навстречу юноше, который молча, с глубоким
удивлением смотрел на нее; остановившись в нескольких шагах от него, девушка опустилась
на одно колено.
- Что это значит, Одетта? - удивился он. - Как вы себя ведете?
- Иначе и не может вести себя бедная девушка в присутствии столь знатного вельможи,
как вы, - ответила она, покорно склонив голову.
- Уж не бредите ли вы, Одетта?
- Дай бог, сударь, чтобы это был бред и чтобы, очнувшись, я вновь оказалась такой,
какой была до встречи с вами: не ведающей слез, не знающей любви.
- Да вы с ума сошли, право, или кто-нибудь сказал вам неправду. Что случилось?
С этими словами он обвил стан молодой девушки и поднял ее с пола: она отстранила
его обеими руками, однако вырваться из его объятий ей не удалось.
- Нет, сударь, я не сошла с ума, - продолжала она, более не пытаясь высвободиться
из его рук, - и никто не говорил мне неправды: я сама вас видела.
- Где же?
- Во время торжественного шествия, сударь. Вы говорили с королевой, я вас узнала,
хотя одеты вы были роскошно.
- Вы ошиблись, Одетта, вас обмануло сходство.
- Сперва мне тоже так показалось, и я уже готова была этому поверить! Но к вам
подошел другой вельможа, и в нем я узнала того, кто позавчера приходил сюда вместе
с вами, вы назвали его вашим другом и говорили, что он, как и вы, тоже служит у
герцога Туренского.
- Пьер де Краон?
- Да, кажется, мне называли это имя...
Немного помолчав, она с грустью продолжала:
- Вы, сударь, меня не видели, потому что смотрели только на королеву; вы не слыхали,
как я вскрикнула, когда мне вдруг стало дурно и я подумала, что умираю, ибо вы слышали
только голос королевы... И это понятно: ведь она так красива! О... боже мой, боже!..
При этих словах бедняжка горько разрыдалась.
- Послушай, Одетта, - сказал юноша - не все ли равно, кто я, если я тебя люблю?
- Не все ли равно?! - воскликнула девушка, пытаясь высвободиться из его рук.
- Вы спрашиваете, не все ли равно? Я вас, сударь, не понимаю.
Словно обессиленная, она склонила голову ему на грудь, продолжая смотреть ему
в глаза.
- Что стало бы со мною, - говорила она, - если бы, посчитав, будто мы с вами
ровня, я поверила вашим мольбам, поверила в то, что вы женитесь на мне, и уступила?
Сегодня вечером вы наверняка нашли бы меня мертвой. Но вы очень быстро меня забыли:
ведь королева так прекрасна!..
- Ты знаешь, Одетта, я и вправду тебя обманывал, выдавая себя за простого оруженосца:
на самом же деле я герцог Туренский.
Одетта глубоко вздохнула.
- Но скажи, - продолжал он, - разве богатого и блестящего вельможу, каким ты
видела меня вчера, ты любишь не больше, чем простого бедняка, каким видишь сегодня?
- Я, сударь, не люблю вас.
- Как?! Но ты же уверяла меня...
- Я могла бы любить оруженосца Луи, он был бы под стать бедной Одетте из Шан-Дивер,
ради него я готова с радостью отдать свою жизнь. Чувство долга может заставить меня
отдать ее и ради герцога Туренского, только на что она высокородному супругу герцогини
Валентины Миланской, доблестному рыцарю королевы Изабеллы?..
Герцог хотел было ответить, но в эту минуту в комнату вбежала перепуганная кормилица.
- О, бедное мое дитя! - бросилась она к Одетте. - Что они хотят с вами сделать!
- Да кто же? - спросил герцог.
- Мэтр Луи, за мадемуазель пришли какие-то ди...
- Откуда они?
- Из Туренского дворца.
- Из дворца? - нахмурился герцог и бросил взгляд на Одетту. - Кто же прислал
их? - продолжал он, недоверчиво глядя на кормилицу.
- Герцогиня Валентина Миланская.
- Моя жена?! - воскликнул герцог.
- Жена его?.. - в изумлении повторила Жанна.
- Да, его жена, - отвечала Одетта, опершись рукою на плечо кормилицы. - Перед
тобою брат короля. У него есть жена, и, смеясь, он, должно быть, сказал ей: "На
улице Феронри, неподалеку от кладбища Невинноубиенных младенцев, живет бедная девушка,
к которой я прихожу каждый вечер, когда ее старый отец... Боже, как она меня любит!"
- Одетта горько рассмеялась. - Вот что он ей сказал. И жена его, разумеется, хочет
меня видеть.
- Одетта! - резко оборвал ее герцог. - Пусть я умру, если то, что вы говорите,
правда. Я предпочел бы потерять все свое состояние, только бы не это. Клянусь вам,
я узнаю, кто проник в нашу тайну, и горе тому, кто хотел так коварно подшутить надо
мною!
С этими словами герцог бросился к двери.
- Сударь, куда вы? - остановила его Одетта.
- Никто, кроме меня, не вправе распоряжаться в моем доме, и я прикажу людям,
которые посмели сюда прийти, немедленно убираться прочь!
- Вы, сударь, вольны делать что угодно, но ведь эти люди узнают вас. Они скажут
герцогине, что вы здесь, о чем она, возможно, и не догадывается. Герцогиня сочтет
меня виноватой куда больше, чем это есть на самом деле, и уж тогда мне не ждать
пощады!
- Разве вы пойдете в Туренский дворец?
- Непременно пойду. Я встречусь с вашей женой и сама во всем ей признаюсь. Я
стану перед нею на колени, и она простит меня. И вас, сударь, она тоже простит,
даже еще скорее...
- Поступайте, Одетта, как знаете, - сказал герцог, - вы всегда правы, мой ангел.
С печальной улыбкой Одетта сделала знак Жанне подать ей накидку.
- Как же вы доберетесь до дворца?
- Эти люди явились в карете, - ответила Жанна, набрасывая накидку девушке на
плечи.
- Все равно я буду охранять вас! - воскликнул герцог.
- До сих пор, сударь, меня хранил господь, и я надеюсь, он и впредь будет моим
хранителем.
При этих словах Одетта почтительно поклонилась герцогу и, уже спускаясь по лестнице,
сказала, обращаясь к ожидавшим ее людям:
- Господа, я готова, ведите меня, куда вам угодно.
Герцог с минуту постоял в оцепенении там, где его оставила Одетта. Потом, выйдя
из комнаты, он сбежал вниз по лестнице к наружной двери и ненадолго задержался у
порога, глядя вслед удалявшейся карете. Увидев, что она направилась к улице Сент-Оноре,
сам он помчался бегом по улице Сен-Дени, потом по улице О-Фер и, пересекши хлебный
рынок, оказался у своего дома как раз в ту минуту, когда карета въехала в улицу
Дез-Этюв. Убедившись, что он ее обогнал, герцог проник в дом через ту самую потайную
дверь, из которой вышел, и бесшумно проскользнул в одну из комнат, помещавшуюся
рядом со спальней герцогини, откуда он в окошко мог наблюдать все, что там происходило.
Герцогиня Валентина стояла посреди комнаты в гневе и нетерпении: при малейшем
шорохе она бросала взгляд на дверь, и полукружья ее великолепных темных бровей,
столь украшавших ее лицо, когда оно было спокойным, сейчас почти смыкались друг
с другом. Одета она была с большою роскошью, в лучшие свои наряды. Однако же она
то и дело подходила к зеркалу, силясь придать своим чертам то выражение мягкости
и доброты, которое составляло главную прелесть всего ее облика; потом она добавляла
к прическе еще какое-нибудь драгоценное украшение, ибо ей хотелось раздавить, уничтожить
дерзнувшую соперничать с нею женщину тяжестью как бы двойного гнета: и высоким своим
саном, и своей неотразимой красотой.
