Король повел своего гостя на западный склон горы св.Екатерины. Густой туман,
поднявшийся над Сеной, скрывал город целиком, но с первыми лучами солнца порывы
северного ветра разорвали серую пелену, и клочья ее быстро исчезли с небосвода,
подобно волнам затихающего морского прилива; взору предстала величественная панорама,
открывающаяся с того места, откуда и сегодня еще можно видеть остатки римского лагеря,
именуемого "Лагерь Цезаря".
Герцог Бретонский с восхищением взирал на эту обширную картину: справа ее замыкала
гряда холмов, поросших виноградниками с вкрапленными между ними деревьями; впереди,
напоминая огромный, развернутый в долине и волнуемый ветром кусок шелковой ткани,
извивалась Сена; чем дальше, тем она становилась все шире и шире, теряясь в необозримой
дали, за которой угадывалась близость океана; слева, подобно ковру, простирались
богатые и обширные равнины Нормандии, выступающие в море в виде полуострова, на
котором, устремив глаза на Англию, вечно бодрствует Шербур - неусыпный часовой Франции.
Но когда герцог перевел свой взор в середину этой картины, глазам его представилось
поистине странное и неожиданное зрелище. Покоренный город печально лежал у его ног:
на стенах не видно было ни единого флага, все городские ворота были открыты, обезоруженный
гарнизон города ожидал на улицах приказа победителей. Все английские воины, напротив,
стояли под ружьем с развернутыми знаменами, лошади били копытами, трубили трубы
- железное кольцо сжимало город, опоясывая его каменные стены.
Герцог Бретонский угадал истину. Униженно он опустил голову на грудь; позор,
покрывший Францию, частично ложился и на него, второго вассала королевства, второй
цветок французской короны.
Король Генрих, должно быть, не замечал того, что происходит в душе у герцога;
он подозвал оруженосца, шепотом отдал ему какие-то приказания, и тот галопом поскакал
прочь.
Спустя четверть часа герцог Бретонский увидел, что гарнизон тронулся в путь.
По условиям договора французские воины были разуты, с обнаженными головами и с посохами
в руках. Они вышли через ворота Дю-Пон, проследовали берегом Сены до моста Сен-Жар,
где по приказу английского короля были поставлены контролеры; они обыскивали рыцарей
и воинов, отбирали у них золото, серебро и драгоценные камни, а взамен давали каждому
по два парижских су. С некоторых они даже сдирали подбитую куньим мехом или расшитую
золотом одежду и заставляли их переодеться в платье из грубого сукна или бархата.
Видя такое обращение, те, что шли позади, стали бросать в реку свои кошельки и драгоценности,
лишь бы только добро их не досталось врагу.
Когда весь гарнизон был уже по другую сторону моста, король повернулся к герцогу
и сказал, улыбаясь:
- Любезный герцог, не угодно ли вам будет войти вместе со мною в мой город Руан?
Вы будете в нем желанным гостем!
- Благодарю вас, ваше величество, - отвечал герцог Бретонский. - Однако мне не
хочется быть частью вашей свиты: вы, разумеется, победитель, но ведь я-то еще не
побежденный...
С этими словами он сошел с лошади, которую предоставил ему король Генрих, прося
принять ее от него в подарок, и объявил, что будет ожидать здесь своей свиты и что
никакая сила не заставит его ступить ногою в город, который более уже не принадлежит
французскому королю.
- Весьма сожалею, - сказал Генрих, уязвленный таким упорством. - А то вы могли
бы присутствовать при великолепном зрелище, ибо три болвана, защищавших Руан, завтра
будут обезглавлены на площади.
Генрих пришпорил лошадь и, не попрощавшись с герцогом, оставил его в ожидании
своей свиты. Герцог видел, что король поскакал к воротам города, сопровождаемый
пажом, который вместо штандарта нес копье с лисьим хвостом на конце. Навстречу королю,
с мощами и святынями в руках, в священных одеждах вышло духовенство. Под звуки торжественного
пения король направился в кафедральный собор, где перед главным алтарем на коленях
совершил благодарственную молитву, и, таким образом, вступил во владение Руаном,
городом, который за двести пятнадцать лет до этого королем Филиппом-Августом, дедом
Людовика Святого, был отнят у Иоанна Безземельного, когда после смерти племянника
своего Артура тот лишился всех владений.
Тем временем к герцогу Бретонскому присоединилась его свита. Он тотчас вскочил
на лошадь, в последний раз окинул взглядом город, тяжко вздохнул при мысли о будущем
Франции и пустился галопом назад, более уже не оборачиваясь.
На другой день, как и сказал король Генрих, Ален Бланшар был обезглавлен на городской
площади Руана. Робер де Линэ и Жан Журден откупились деньгами. Предатель Ги был
назначен наместником герцога Глочестера, ставшего правителем завоеванного города.
Он присягнул на верность английскому королю, который по прошествии двух месяцев
подарил ему в награду замок и земли вдовы мессира де Ла-Рош-Гюйона, павшего в битве
при Азенкуре.
По разумению англичан, это было справедливо, ибо благородная молодая женщина
отказалась принести присягу королю Генриху. Она была матерью двух маленьких детей,
из которых старшему не исполнилось еще и семи лет. Она владела великолепным замком,
и богатству ее могла бы позавидовать герцогиня; жила она среди своих владений и
своих вассалов с поистине королевской роскошью. Она бросила все: замок, земли, вассалов.
Взяв за руки своих малюток, она надела холщовое платье и ушла, по дороге прося подаяния
для себя и детей, и предпочла это тому, чтобы сделаться женою Ги-де-Бутилье и отдать
себя во власть давним и заклятым врагам французского королевства.
Мы потому столь подробно остановились на обстоятельствах осады Руана, что взятие
его явилось роковым событием, которое очень скоро ужасом отозвалось во всем королевстве.
С этого дня англичане действительно обеими ногами стали на французскую землю, ибо
владели теперь двумя пограничными ее областями: Гиенью, присягнувшей англичанам
на верность, и завоеванной ими Нормандией. Двум вражеским армиям довольно было двинуться
навстречу друг другу, чтобы, соединившись, пройти всю Францию, насквозь, подобно
тому как шпага проходит сквозь сердце. Весь позор за взятие Руана полностью лег
на герцога Бургундского, который видел падение нормандской столицы, и хотя ему достаточно
было протянуть руку, чтобы ее спасти, он этого не сделал. Друзья герцога просто
не находили слов для его непостижимого бездействия, враги же назвали такое бездействие
изменой. Окружение дофина нашло в этом новое оружие против герцога, ибо если сам
он и не вручил англичанам ключей, открывавших им ворота к Парижу, он по меньшей
мере позволил врагу овладеть этими ключами; ужас, объявший людей, был столь велик,
что при вести о взятии столицы двадцать семь городов Нормандии открыли перед англичанами
свои ворота*.
______________
* На правом берегу Сены это были: Кодебек, Монтивилье, Дьепп, Фекан, Арк, Нефшатель,
Деникур, Э, Моншо. На левом берегу: Вернон, Мант, Гурна, Онфлер, Пон-Одемер, Шато-Молино,
Ле-Трэ, Танкарвиль, Абрешье, Молеври, Водлемон, Белленкомбр, Невиль-Фонтэн, Ле-Бур-Прео,
Нугон-Дурвиль, Лонжанирэ, Сен-Жермен-сюр Кальи, Боземон, Брэ, Вильтер, Шатель-Шениль,
Ле Буль, Галинкур, Ферри, Фонтэн-ле-Бэк, Крепен и Факвиль.
Когда парижане увидели все это, когда они узнали, что враг находится не далее
чем в тридцати лье от их города, парламент, университет и парижские граждане направили
посольство к герцогу Жану; они просили его возвратиться вместе с королем, королевой
и всем его войском, чтобы защищать столицу королевства. Единственный ответ герцога
состоял в том, что он послал им своего пятнадцатилетнего племянника Филиппа, графа
де Сен-Поль, наделив его правами наместника короля и поручив руководить всеми военными
делами в Нормандии, Иль-де-Франсе, Пикардии, в округах Санлис, Мо, Мелен и Шартр.
Когда парижане увидели этого ребенка, посланного для их защиты, они поняли, что
брошены на произвол судьбы точно так же, как были брошены их руанские братья. Это
тоже послужило поводом к тому, что против герцога Бургундского поднялся ропот недовольства.
Глава XXV
В одно погожее весеннее утро - было это в начале мая следующего года - по реке
Уазе с помощью десяти гребцов и маленького паруса, словно водяная птица, плыла изящная
лодка, нос которой был сделан в виде лебединой шеи, а корма скрыта шатром, украшенным
геральдическими лилиями и флагом с гербом Франции. Занавески шатра с солнечной стороны
были распахнуты, так что первые лучи утреннего майского солнца, первое теплое дуновение
душистого животворного воздуха весны проникали к особам, которых скрывал шатер.
Под его алым пологом, на богатом, шитом золотом голубом бархатном ковре, опершись
на такие же бархатные подушки, сидели или, вернее сказать, возлежали две женщины,
а позади них в почтительной позе стояла третья.
Во всем королевстве трудно было бы найти еще трех женщин, равных этим по своей
красоте, наиболее законченные и несхожие типы которой случаю угодно было соединить
вместе на этом небольшом пространстве. Старшая из трех уже знакома читателю по описанию,
сделанному нами выше. На бледном и гордом ее лице играл багряно красный отсвет,
отбрасываемый алой тканью, на которую падали лучи солнца, и это сообщало ему какое-то
странное выражение. Женщина эта была Изабелла Баварская.
Девочка, что лежала у ног королевы, положив головку ей на колени, и чьи маленькие
ручки Изабелла держала в своей руке, - темные, убранные жемчугом крупные локоны
ребенка выбивались из-под златотканой шапочки, ее бархатистые, как у итальянок,
глаза в едва заметной улыбке бросали такие кроткие взоры, что они казались несовместимыми
с их чернотой, - девочка эта была юная принцесса Екатерина, нежный и чистый голубок,
которому суждено было вылететь из гнезда, чтобы принести двум враждующим народам
оливковую ветвь мира.
Женщина, стоявшая позади, склонив на полуобнаженное плечо белокурую головку,
была госпожа де Тьян, супруга де Жиака. Вся воздушная, с такой тонкой талией, что,
казалось, она готова переломиться от малейшего дуновения, с ротиком и ножками ребенка,
женщина эта походила на ангела.
Против нее, опершись о мачту и касаясь одной рукой эфеса шпаги, а в другой держа
бархатную шапку на куньем меху, стоял мужчина и взирал на эту картину в стиле Альбани:
то был герцог Жан Бургундский.
Сир де Жиак пожелал остаться в Понтуазе; он принял на себя заботы о короле, который
хоть и выздоравливал понемногу, но не мог еще участвовать в предстоящих вскоре переговорах.
Впрочем, несмотря на сцену, описанную нами в одной из предшествующих глав, в отношениях
герцога, сира де Жиака и его жены ничто не изменилось, и оба любовника, в молчании
устремившие глаза друг на друга, поглощенные мыслью о своей любви, не подозревали,
что их любовная связь была открыта в ту самую ночь, когда сир де Жиак исчез в Бомонском
лесу, увлекаемый Ральфом, который несся по следам незнакомца.
В ту минуту, в которую мы привлекли внимание нашего читателя к лодке, плывшей
вниз по Уазе, лодка эта почти совсем приблизилась к месту, где должна была высадить
своих пассажиров, и оттуда на небольшой равнине между городом Меленом и рекой уже
можно было видеть множество палаток, отмеченных либо флагами с гербами Франции,
либо штандартами с английским гербом. Эти палатки были поставлены друг против друга
на расстоянии сотни футов одна от другой, так что они заслоняли собою два лагеря.
В середине пространства, их разделявшего, возвышался открытый павильон, две противоположные
двери которого были обращены к двум входам в парк, запиравшийся крепкими воротами
и окруженный сваями и широкими рвами. Парк этот скрывал от взоров оба лагеря, и
каждая из его застав охранялась отрядом в тысячу человек, из которых один принадлежал
французской и бургундской армии, а другой английской.
В десять часов утра ворота парка с обеих сторон отворились одновременно. Заиграли
трубы, и с французской стороны вошли особы, которых мы уже видели в лодке, а навстречу
им, с противоположной стороны, шел король Генрих V Английский в сопровождении своих
братьев - герцога Глочестера и герцога Кларенса. Две эти небольшие царственные группы
двигались к павильону, чтобы встретиться под его сводами. Герцог Бургундский шел
с королевой Изабеллой по правую руку и с принцессой Екатериной - по левую; короля
Генриха сопровождали его братья, а чуть позади шел граф Варвик.
Войдя в павильон, где должно было состояться свидание, король почтительно поздоровался
с королевой Изабеллой и поцеловал в обе щеки ее и принцессу Екатерину. Герцог же
Бургундский чуть преклонил колено, но король тотчас протянул ему руку, поднял его,
и два могущественных властелина, два отважных рыцаря, сойдясь наконец лицом к лицу,
некоторое время молча смотрели друг на друга с любопытством людей, не раз желавших
встретиться на поле сражения. Каждый из них хорошо знал силу и могущество руки,
которую он в эту минуту пожимал: недаром один удостоился прозвания Неустрашимый,
а другой был прозван Победителем.
Между тем вскоре король обратил все свое внимание на принцессу Екатерину, чье
прелестное лицо поразило его еще тогда, когда под Руаном кардинал Юрсен впервые
представил ему ее портрет. Он проводил принцессу, а также королеву и герцога к местам,
которые были для них приготовлены, сел против них в подозвал графа Варвика, чтобы
тот служил ему переводчиком. Подойдя, граф опустился на одно колено.
- Государыня королева, - начал он по-французски, - вы желали встретиться с нашим
всемилостивейшим государем королем Генрихом, чтобы обсудить с ним возможности заключения
мира между двумя королевствами. Желая, как и вы, этого мира, его величество немедленно
согласился на свидание с вами. И вот вы встретились друг с другом, судьба обоих
народов в ваших руках. Говорите же, государыня королева, говорите, милостивый государь
герцог, и да поможет господь вашим царственным устам найти слова примирения!
По знаку королевы герцог Бургундский встал с места и, в свою очередь, сказал:
- Мы получили условия английского короля. Они состоят в следующем: выполнение
договора, заключенного в Бретиньи*, отказ французов от Нормандии и абсолютный суверенитет
английского короля в отношении земель, которые отойдут к нему по договору. Вот какие
возражения к этому имеет совет Франции.
______________
* По этому договору король Иоанн был выпущен на свободу.
С этими словами герцог передал пергамент графу Варвику.
Король Генрих попросил день сроку, чтобы ознакомиться с возражениями французов
и сделать свои замечания. Потом он встал, подал руку королеве и принцессе Екатерине
и проводил их до самого шатра, выказывая почтение и нежнейшую вежливость, красноречиво
говорившие о том впечатлении, какое произвела на него дочь французских королей.
