Видя, что от треснувшего щита мало проку, что шпага слишком слаба против доспехов
соперника, герцог Туренский отскочил на своей лошади чуть назад и, отбросив левой
рукой щит, а правой шпагу, схватил обеими руками тяжелую секиру, висевшую на луке
седла, и, прежде чем граф Невэрский успел догадаться о его намерениях, он налетел
на него и ударил по шлему с такой силой, что застежки у наличника лопнули: граф
хоть и остался в шлеме, лицо его открылось. Узнав графа Невэрского, все ахнули.
В ту минуту, когда он подскочил на своем седле, чтобы отплатить за удар ударом,
жезлы обоих арбитров упали между противниками и король громко, так что голос его
покрыл все прочие голоса, воскликнул:
- Довольно, господа, довольно!
Дело в том, что при ударе графа Невэрского, увидев на лице герцога кровь, герцогиня
Валентина лишилась чувств, а бледная и трепещущая королева схватила короля за руку
и прошептала:
- Велите прекратить поединок, ваше величество! Ради бога, велите прекратить!..
Противники, хотя они и были ожесточены до предела, тут же остановились. Граф
Невэрский вложил в ножны свою шпагу, герцог Туренский прикрепил секиру к луке седла.
Прибежали их оруженосцы: одни бросились останавливать кровь, струившуюся по лицу
герцога, другие стали извлекать обломок копья, торчавший в щите графа и дошедший
до самого его плеча. Покончив с этим, оруженосцы раскланялись с холодной учтивостью,
словно были заняты самой безобидной игрой. Граф Невэрский удалился с ристалища,
а герцог Туренский направился в свой шатер за другим шлемом. Король поднялся со
своего места и громко сказал:
- Милостивые государи, мы желаем, чтобы поединок на этом закончился!
Герцогу Туренскому пришлось изменить свое намерение, и, желая получить браслет,
предназначенный в награду участнику поединка, он поспешил к королевскому балкону.
Но когда он подъехал, королева Изабелла любезно сказала ему:
- Поднимитесь к нам, ваше высочество! Чтобы придать этому подарку больше цены,
мы хотели бы сами надеть его вам на руку.
Герцог легко спрыгнул с лошади. Минуту спустя он уже стоял на коленях перед королевой
и принимал из ее рук браслет, обещанный ему во время ее торжественного въезда. И
в то время как герцогиня Валентина отирала лоб своего супруга, дабы удостовериться,
что рана его неглубока, а король приглашал графа Дерби во дворец к обеду, рука герцога
Туренского встретилась к рукою королевы Изабеллы: то был тайный знак преступной
благосклонности, впервые оказанный и впервые принятый.
Глава V
Когда празднества и турниры были закончены, король занялся делами по управлению
королевством: на границах страны все было совершенно спокойно, и Франция могла немного
передохнуть в окружении своих союзников. Это были на востоке - герцог Галеас Висконти,
которого связывал с французским королевским домом брак герцогини Валентины с герцогом
Туренским; на юге - король Арагонский, родственник французского короля по линии
своей жены Иоланды де Бар; на западе - герцог Бретонский, беспокойный и непокорный
вассал, но отнюдь еще не откровенный противник; наконец, на севере - Англия, самый
заклятый враг Франции; чувствуя, однако, что в собственных ее недрах зреют семена
междоусобной войны, Англия на время подавила свою ненависть и как бы из милости
предоставила сопернице трехлетнее перемирие, которого и сама вполне могла бы смиренно
испрашивать у нее.
Итак, одни только провинции требовали в это время заботы короля, но зато они
требовали ее весьма настойчиво. Разоренные управлением сначала герцога Анжуйского,
а затем герцога Беррийского, Лангедок и Гиень, истощив свое золото и свою кровь,
простирали к юному государю исхудалые молящие руки. Мессир Жан Лемерсье и сир Гийом
де Ла Ривьер, оба из числа ближайших советников короля, уже давно убеждали его посетить
отдаленные области своего королевства. В конце концов Карл решился, и отъезд был
назначен на 29 сентября 1389 года, день св.Михаила. Путь его лежал через Дижон и
Авиньон, и потому герцога Бургундского и папу Климента уведомили о предстоящем прибытии
короля.
В назначенный день, в сопровождении герцога Туренского, сира де Куси и многих
других вельмож, Карл выехал из Парижа. В Шатильон-сюр-Сен его встречали герцог Бурбонский
и граф Невэрский, прибывшие туда заранее, чтобы оказать ему эту почесть. По прибытии
в Дижон Карл застал там герцогиню Бургундскую и ее двор, состоявший из дам и девиц,
чье присутствие могло доставить королю особое удовольствие. Речь идет о госпоже
де Сюлли, графине Невэрской, госпоже де Вержи и многих других представительницах
благороднейших семей Франции. В Дижоне торжества продолжались десять дней, и король
простился со своей теткой, осыпав дам ее двора множеством комплиментов и подношений.
Что же касается герцога, то он спустился вниз по Роне и прибыл в Авиньон почти одновременно
с королем.
Знаете ли вы Авиньон, этот священный город, ныне печальный и мрачный, подобно
утратившей свое могущество державе, город, который, как в зеркало, смотрится в воды
Роны, словно ища на челе своем папскую тиару? В ту пору Авиньон был столицей Климента
VII. Великий магистр Мальтийского ордена окружил ее новым поясом укреплений*. Иоанн
XXII, Бенедикт XII, Климент VI, Урбан V построили в городе папский дворец, а св.Бенезет
украсил его великолепным мостом. Город имел блестящий двор, который состоял из жадных
до мирских удовольствий кардиналов и легкомысленных аббатис, проводивших дни среди
благовоний, курившихся во время священных церемоний и празднеств, и блаженно засыпавших
ночью под сладостные песни Петрарки и отдаленный рокот фонтана Воклюз.
______________
* Первые укрепления были снесены по приказу Людовика VIII.
Филипп Красивый, подняв папскую корону, упавшую с головы Бонифация VIII стараниями
Колонны, увенчал ею Климента VII и, желая объединить в своих руках и в руках своих
преемников духовную и светскую власть, возымел дерзновенное намерение лишить Рим
папского престола и перевести его во Францию. Авиньон принял в своих стенах святого
насельника Ватикана, Рона увидела наместника Христова, со своего балкона простиравшего
связующую и разрешающую длань, и французы впервые услышали папское благословение
urbi et orbi*.
______________
* Городу и миру (лат.).
Но в католической церкви произошел великий раскол: поначалу испугавшись, Рим
вскоре снова ободрился и воздвиг алтарь против алтаря. Христианский мир разделился
на две части: одни признавали авиньонского папу, другие утверждали, что первосвященнический
престол может пребывать только там, где основал его святой Петр. Оба папы, со своей
стороны, не оставались безучастными в этой междоусобной войне, исход которой был
для каждого столь важен: они стали во главе двух огромных христианских армий и,
предавая один другого анафеме, сокрушали собственную власть своею же властью и безрассудно
расточали духовные стрелы, меча их друг против друга.
В продолжение этой великой распри народы, смотря по тому, были они союзниками
или врагами Франции, признавали то авиньонского папу, то папу римского. Единственными
приверженцами Климента VII в то время были король Испанский, король Шотландский
и король Арагонский. Но так как приверженность эта объяснялась исключительно их
уважением к королю Франции, для Климента было огромной радостью принять государя,
который один только еще и поддерживал его против притязаний соперника. И если во
время торжественных трапез и празднеств, которые Климент устраивал в честь Карла
VI, папа сидел за отдельным столом и занимал место впереди короля, то очень скоро
он постарался заставить своего гостя забыть это превосходство алтаря над троном,
уступив королю право раздавать земельные участки бедным клирикам французского королевства,
позволил ему назначить епископов Шартрского и Оксеррского, и, наконец, определив
архиепископом Реймским ученого Ферри Кассинеля, которого король удастаивал своим
покровительством и который спустя месяц после своего избрания скончался, отравленный
доминиканцами.
В обмен за эти милости король Франции обязался предоставить Клименту VII помощь
и поддержку против антипапы и обещал, что по возвращении во Францию* он энергично,
и даже силою оружия, займется уничтожением существующего раскола.
______________
* Авиньон в то время не принадлежал Франции: он являлся столицей самостоятельного
графства.
Пробыв в Авиньоне неделю, король распрощался с Климентом и возвратился в Вильнев.
Тут он, к большому удивлению герцогов Беррийского и Бургундского, поблагодарил их
за приятное общество, которое они ему составили, и объявил о своем желании, чтобы
они возвратились один в Дижон, другой в Париж, между тем как сам он продолжит свой
путь в Тулузу в сопровождении герцога Туренского и герцога Бурбонского.
Тут только оба дяди короля поняли, какова истинная причина этого путешествия
и что, предпринимая его, король имел одну цель: произвести расследование насчет
произвола, царящего в управлении Лангедоком и уже разорившего этот край. При короле
остались мессир де Ла Ривьер и Лемерсье, Монтань и Ле Бэг-де-Виллен, о которых дяди
короля знали, что это люди честные и неподкупные, и которых герцог Беррийский считал
своими личными врагами, хотя, в сущности, они были лишь врагами его вымогательств.
Из Вильнева оба герцога уехали весьма опечаленными.
- Что вы, любезный брат мой, об этом думаете? - обратился герцог Беррийский к
герцогу Бургундскому, когда они выезжали из города.
- Думаю, - отвечал последний, - что племянник наш еще молод и что себе же на
беду он прислушивается к молодым советчикам. Однако придется немного потерпеть.
Настанет день, и те, кто ведет его по ложному пути, раскаются, да и сам король тоже.
Нам же, братец, остается ехать в свои владения: пока мы будем заодно, нам никто
не страшен, ибо после короля мы во Франции первые люди.
На другой день король отправился в Ним и, не останавливаясь в этом древнем римском
городе, поехал на ночлег в Люнель. Еще через день он сделал остановку в Монпелье
для обеда, и тут к нему начали поступать жалобы; при этом ему говорили, что чем
дальше он будет двигаться вперед, тем больше разорений увидит, что дяди его, герцоги
Анжуйский и Беррийский, правившие здесь один после другого, довели страну до такой
бедности, что даже у самых богатых людей не хватает средств, чтобы возделывать свои
виноградники и обрабатывать поля.
- Вам, государь, тяжко будет видеть, - говорили ему, - как у ваших подданных
отнимают треть, четверть, двенадцатую часть того, что они имеют, как они по пять-шесть
раз в году платят подати и облагаются новым налогом еще прежде, чем успеют внести
старый. Ведь на землях между Роной и Жирондой дядюшки ваши самовольно собирали более
тридцати тысяч ливров. Герцог Анжуйский взыскивал с одних только богатых, а уж герцог
Беррийский, который его сменил, тот не щадил никого! Рассказывали, что лихоимства
эти совершались руками его казначея Бетизака, родом из города Безье, и что этот
Бетизак увозил с полей все до последнего зернышка, не оставляя даже того, что земледелец
оставляет птицам небесным: колосок, упавший с телеги, и тот подбирал.
На эти слова король отвечал, что, если бог ему поможет, лихоимствам этим будет
положен конец; он не посмотрит на то, что герцоги, его дяди, приходятся братьями
его отцу, а над их недобросовестными советниками и помощниками он велит учинить
беспристрастное и строгое следствие.
Выслушав все эти жалобы и обвинения, король въехал в Безье, где находился Бетизак,
но приказал молчать обо всем, что ему донесли, и первые три или четыре дня пребывания
в городе как будто бы посвятил празднествам, а между тем тайно распорядился произвести
расследование. На четвертый день ему донесли, что Бетизака, казначея его дяди, простить
невозможно, ибо он повинен в таких злоупотреблениях, которые караются смертной казнью.
Тогда созвали королевский совет, где было решено схватить Бетизака в его собственном
доме и привести в суд.
Судьи разложили на столе перед обвиняемым множество документов, доказывающих
его лихоимство, и сказали ему:
- Бетизак, смотрите и отвечайте: как вы можете объяснить эти расписки?
Один из чиновников поочередно брал со стола расписки и читал их вслух одну за
другой. Однако на каждую у Бетизака был уже готов ответ. Те, на которых стояла его
подпись, он признавал, но говорил, что действовал по приказанию герцога Беррийского,
который может это подтвердить. От других расписок отказывался.
- Понятия даже о них не имею, - утверждал он, - спросите у сенешалей Боккерского
и Каркассонского, а еще лучше у канцлера... герцога Беррийского.
Судьи были в большом замешательстве, но в ожидании новых доказательств отправили
Бетизака в тюрьму. Сами же они сделали обыск в его доме, взяли все его бумаги и
внимательно изучили их. Из этих бумаг явствовало, что Бетизак совершал такие лихоимства
и собирал с сенешальств и королевских поместий такие баснословные суммы, что читавшие
эти документы просто не верили своим глазам. Тогда его снова привели в суд, и он
признал правильность всех предъявленных ему счетов, подтвердив, что на самом деле
получал означенные суммы, но добавил, что, пройдя через его руки, они тут же поступали
в казну герцога Беррийского, на что дома у него имеются квитанции, место хранения
которых он указал. Квитанции действительно были доставлены в совет, их сравнили
с расписками и счетами, и сумма почти сошлась: она составляла около трех миллионов.
Судьи были поражены доказательствами корыстолюбия герцога Беррийского. У Бетизака
спросили, на что же его господин мог тратить такие огромные деньги.
- Не могу этого знать, - отвечал он. - Немалая часть, думается мне, пошла на
покупку замков, дворцов, земель и драгоценностей для графов Булонского и Этампского.
Собственные дома герцога, как вы знаете, содержатся в большой роскоши, да и слугам
своим, Тибо и Морино, он давал столько, что они теперь сделались богачами.
- Ну а на вашу долю, Бетизак, - спросил его сир де Ла Ривьер, - тысяч сто франков
досталось в этом грабеже?
- Милостивый государь, - ответил Бетизак, - свою власть герцог Беррийский получил
от короля, я же свою - от герцога Беррийского, стало быть, в сущности, я тоже уполномочен
королем, ибо действовал от лица его наместника. Поэтому все подати, которые я собирал,
были законны. Что же касается оставшегося на мою долю, то на это я имел соизволение
герцога Беррийского, а герцог заботится о том, чтобы его люди не бедствовали: выходит,
богатство мое вполне законно, ибо досталось оно мне от герцога.
- Вы говорите сущий вздор! - ответил ему мессир Жан Лемерсье. - Богатство нельзя
считать законным, если оно приобретено нечестным путем. Возвращайтесь-ка снова в
тюрьму, а мы обсудим то, что вы здесь показали, и представим королю ваши доводы.
Пусть будет так, как он решит.
