- Знаю, конечно: яростный сторонник Гизов.
- Хуже того: он счастливый возлюбленный госпожи де Кастро.
- Что ты плетешь, бездельник, и откуда это известно тебе?
- Я сказал, что у него от меня нет секретов. Это я чаще всего отношу записки
его любезной и приношу ответы. Я в наилучших отношениях с камеристкой этой дамы,
причем камеристка только удивляется непостоянству характера своего кавалера: сегодня
он предприимчив, как паж, а завтра робок, как монашенка. Виконт д'Эксмес и герцогиня
де Кастро трижды в неделю встречаются у королевы, а пишут друг другу ежедневно.
Однако - верьте или не верьте - их любовь безгрешна. Они любят друг друга, как херувимы,
и, по-видимому, с детских лет. Время от времени я заглядываю в их письма, и они
меня умиляют. Госпожа Диана ревнует, и представьте себе, к кому, монсеньер, - к
королеве! Но она совсем не права, бедняжка. Возможно, что королева неравнодушна
к виконту...
- Арно, вы клеветник! - остановил его коннетабль.
- Но ваша усмешка, монсеньер, достаточно выразительна! - продолжал негодяй. -
Вполне возможно, говорю я, что королева к нему неравнодушна, но виконт-то равнодушен
к королеве, в этом нет никакого сомнения. Любят друг друга эти два голубка, как
в Аркадии [Аркадия - страна счастливых пастухов и пастушек в так называемых пастушеских
романах XVII-XVIII веков, слащаво изображавших сельскую жизнь], безупречной любовью,
трогающей меня, как нежный пастушеский или рыцарский роман, что, впрочем, не помешало
мне, прости меня боже, выдать этих птичек за пятьдесят пистолей. Но согласитесь,
монсеньер, я неплохо начал и вполне заслужил свои пятьдесят пистолей.
- Пусть так, - сказал коннетабль, - но я тебя еще раз спрашиваю, откуда у тебя
эти сведения?
- Ах, монсеньер, простите, пока это мой секрет. Вы можете разгадать его, если
пожелаете, но я еще должен таить его от вас. Впрочем, способы мои не имеют для вас
ни малейшего значения, вам лишь бы достичь своих целей. А ваша главная цель - быть
посвященным в планы и поступки, которые могут вам повредить, и мне кажется, что
сегодняшнее мое донесение небезынтересно для вас, монсеньер, и не бесполезно.
- Разумеется, плут. Но надо и впредь следить за этим проклятым виконтом.
- Буду следить, монсеньер. Я предан вам так же, как и своим порокам. Вы будете
доставлять мне пистоли, я вам - сведения, вот мы и будем довольны друг другом. Но
кто-то идет... Женщина!.. Черт! Имею честь кланяться, монсеньер.
- Кто же это? - близоруко прищурился коннетабль.
- О, сама герцогиня де Кастро! Она, вероятно, идет к королю, и нельзя допустить,
чтоб она увидела вас со мной... Я исчезаю...
И он быстро ушел.
Что же касается коннетабля, то он, поколебавшись, решил лично удостовериться
в правоте слов Арно и двинулся навстречу герцогине Ангулемской.
- Вы направляетесь в кабинет его величества, герцогиня? - спросил он ее.
- Да, господин коннетабль.
- Боюсь, что король не будет расположен к беседе с вами, - продолжал Монморанси,
обеспокоенный возможными результатами этой беседы, - и важные вести, только что
полученные...
- Они-то и делают этот момент как нельзя более удобным для меня, сударь.
- А для меня неудобным. Вы ведь, сударыня, относитесь к нам очень враждебно.
- Господин коннетабль, я ни к кому не питаю вражды.
- Не питаете вражды? Что ж, вы и впрямь способны только любить? - спросил Анн
де Монморанси так выразительно, что Диана покраснела и опустила глаза. - И не эта
ли любовь побуждает вас противиться так долго желаниям короля и домогательствам
моего сына?
Диана в замешательстве промолчала.
"Арно сказал мне правду, - подумал коннетабль, - она любит этого красивого вестника
триумфов герцога де Гиза".
- Господин коннетабль, - ответила наконец Диана, - мой долг - повиноваться его
величеству, но мое право - обращаться с просьбами к своему отцу.
- Итак, - заключил коннетабль, - вы все же намерены пойти к королю.
- Да, намерена.
- Хорошо! Тогда я пойду к госпоже де Валантинуа, сударыня.
- Воля ваша, сударь.
Они поклонились друг другу и разошлись в разные стороны.
XIII. ВЕРШИНА БЛАЖЕНСТВА
- Вот что, Мартен, - говорил в тот же день и почти в тот же час Габриэль своему
оруженосцу, - я должен пойти произвести обход и вернусь домой лишь через два часа.
А вы, Мартен, будьте через час в обычном месте и ждите письма, важного письма, которое,
как всегда, передаст вам Жасента. Принесите мне его не мешкая. Поняли?
- Понял, монсеньер, но должен просить у вас милости.
- Слушаю вас.
- Дайте мне гвардейца в провожатые, монсеньер, заклинаю вас.
- Гвардейца в провожатые? Что это за новое безумство? Чего ты боишься?
- Себя самого, монсеньер, - жалобным тоном ответил Мартен. - По-видимому, я в
эту ночь опять набезобразничал. До сих пор никогда я не был ни пьяницей, ни игроком,
ни драчуном. А теперь я распутник! Поверите ли вы, сударь, я имел низость попытаться
в эту ночь похитить женщину! Да, похитить! К несчастью, или, вернее, к счастью,
меня задержали, и, если бы не мое имя и не ваш авторитет, пришлось бы мне ночевать
в тюрьме.
- Но как же, Мартен? Приснилось это тебе или в самом деле нашло на тебя такое
затмение?
- Приснилось? Вот протокол, монсеньер. Да, было время, когда я думал, что все
эти позорные поступки были страшными кошмарами или что дьявола забавляло принимать
мое обличье. Но вы же первый разуверили меня в этом, а к тому же я больше не встречаю
своего призрака-двойника. Мой духовник тоже разуверил меня в этом... И теперь нарушителем
всех законов, преступником, нечестивцем и негодяем оказываюсь я, как все меня уверяют.
Ну что ж, и я в это верю... Лишь вам одному я смею сказать, что я одержимый, что
иногда в меня вселяется бес...
- Да нет же, мой бедный Мартен, - смеясь, возразил Габриэль, - как я замечаю,
ты просто с некоторых пор стал прикладываться к бутылочке и тогда у тебя двоится
в глазах.
- Но я пью одну только воду, монсеньер, только воду! Разве что здешняя вода из
Сены ударяет мне в голову.
- Ну, а в тот вечер, когда тебя отнесли пьяного на паперть?
- Боже мой, да я в тот вечер мирно улегся спать, утром встал такой же непорочный,
как лег, и только от вас узнал, как провел ночь. То же самое повторилось и в ту
ночь, когда я поранил великолепного стража... То же самое было и вчера, когда я
совершил это мерзейшее покушение!.. А между тем по моей просьбе Жером запирает меня
снаружи на засов, ставни же я скрепляю тройной цепью! Но ничего не помогает. Видимо,
я среди ночи встаю и начинаю жить гнусной жизнью лунатика. Проснувшись, я спрашиваю
себя: "Что я за ночь натворил?". Выхожу, узнаю об этом от вас или из рапортов сторожей
и тут же иду успокоить свою совесть исповедью. А духовник из-за непрерывных моих
грехов уже отказывается их отпускать. Я только тем и утешаюсь, что соблюдаю пост
и ежедневно по нескольку часов умерщвляю свою плоть, изо всех сил бичую себя плеткой.
Но предвижу, что все-таки умру нераскаявшимся грешником.
- Надейся лучше, Мартен, на то, что полоса эта кончится и ты станешь прежним
Мартеном, благоразумным и степенным, - сказал виконт. - А до тех пор выслушай своего
хозяина и точно исполни его приказ. Разве могу я дать тебе провожатого? Ты ведь
прекрасно знаешь, что это строжайшая тайна и посвящен в нее только ты.
- Будьте уверены, монсеньер, я сделаю все, что в моих силах. Но я не могу за
себя ручаться, предупреждаю вас.
- Право же, Мартен, это мне надоело! Да почему же?
- Потому, что у меня случаются провалы в памяти, ваша светлость. Например, я
думаю, что я где-то в одном месте, а оказывается, я в другом; я думаю одно, а делаю
другое. Недавно на меня наложили епитимью: прочитать тридцать "Отче наш" и тридцать
"Богородиц". Я решил ее утроить и остался в церкви Сен-Жерве, где более двух часов
перебирал четки. И что же? Возвращаюсь сюда и узнаю, что вы посылали меня отнести
записку и что я даже принес на нее ответ. А на другой день Жасента бранит меня за
то, что я накануне слишком вольно вел себя с нею. И так повторялось трижды, монсеньер!
Как же вы хотите, чтобы я на себя полагался? Наверняка иной раз в моей шкуре сидит
кто-то другой вместо метра Мартена...
- Хорошо, за все буду отвечать я, - нетерпеливо сказал Габриэль. - До сих пор
ты умело и точно исполнял мои распоряжения, а поэтому и сегодня окажешься молодцом.
И знай, что ответ этот принесет мне счастье или же ввергнет в отчаяние.
- О монсеньер, если бы только не эти дьявольские козни!..
- Ты опять за свое! - перебил его Габриэль. - Мне надо уходить, а ты тоже отправляйся
через час. И вот еще что: ты знаешь, что со дня на день я жду из Нормандии кормилицу
Алоизу. Если она приедет в мое отсутствие, отведи ей комнату, смежную со мной, и
прими ее как хозяйку дома. Запомнишь?
- Запомню, монсеньер.
- Итак, Мартен: быстрота, тайна, а главное - присутствие духа.
Мартен ответил глубоким вздохом, и Габриэль вышел из дома.
Через два часа, рассеянный и озабоченный, он вернулся обратно, но, увидев Мартена,
тут же рванулся к нему, выхватил у него из рук долгожданное письмо, жестом отпустил
его и принялся читать:
"Возблагодарим бога, Габриэль, король уступил, мы будем счастливы. Вы, вероятно,
слыхали уже о прибытии из Англии герольда, объявившего нам воину от имени королевы
Марии, а также о крупном наступлении, готовящемся во Фландрии. Эти два события,
грозные, может быть, для Франции, благоприятствуют нашей любви, Габриэль, потому
что усиливают влияние молодого герцога де Гиза и ослабляют влияние старого Монморанси.
Король еще колебался, но я молила его. Я сказала, что вы вернулись ко мне, что вы
человек знатный и доблестный... я вас назвала, - будь что будет!.. Король, прямо
ничего не обещав, ответил, что подумает; что так как государственные интересы здесь
уж не столь обязательны, то жестоко было бы с его стороны губить мое счастье; что
он сможет дать Франциску де Монморанси возмещение, которым тот вполне удовлетворится.
Он не обещал ничего, но сделает все. О, вы полюбите его, Габриэль, как я его люблю,
моего доброго отца, который претворит в действительность нашу шестилетнюю мечту!
Мне столько надо вам сказать, а на бумаге слова так холодны! Слушайте, друг мой,
приходите сюда сегодня в шесть вечера, во время заседания Совета. Жасента проводит
вас ко мне, и в нашем распоряжении будет целый час для беседы о лучезарном грядущем,
открывающемся перед нами. К тому же я предвижу, что вы будете участвовать во фландрской
кампании. Вам придется, увы, провести ее, чтобы исполнить свой воинский долг и заслужить
меня, любящую вас так нежно. О боже, я ведь вас очень люблю. К чему теперь это скрывать
от вас? Приходите же, чтобы я увидела, так ли вы счастливы, как ваша Диана".
- Да, да, счастлив, очень счастлив! - громко воскликнул Габриэль, прочитав письмо.
- И чего же теперь недостает моему сердцу?
- Уж конечно, не присутствия вашей старой кормилицы, - раздался голос Алоизы,
до этого мгновения безмолвно сидевшей в темном углу комнаты.
- Алоиза! - закричал Габриэль, бросаясь к ней в объятия. - Алоиза, ты не права,
тебя мне очень недостает! Как твое здоровье? Ты совсем не изменилась. Поцелуй меня
еще раз. Я тоже не изменился, по крайней мере сердцем. Меня очень тревожило, что
ты так долго медлила. Что тебя задержало?
- Проливные дожди размыли дороги, ваша светлость, и если бы не ваше взволнованное
письмо, то мне бы и век не собраться к вам.
- О, ты хорошо сделала, что поспешила, Алоиза, отлично сделала, оттого что счастье
в одиночестве - не полное счастье! Видишь письмо, только что полученное мною? Оно
от Дианы. И она мне пишет... Знаешь, что она пишет мне? Что препятствия, мешавшие
нашей любви, можно будет устранить; что король уже не требует от Дианы согласия
на брак с Франциском де Монморанси; наконец - что она любит меня. Она меня любит!
И ты здесь, я могу поделиться с тобой своею радостью, Алоиза! Скажи теперь, не достиг
ли я в самом деле вершины блаженства?
- А если все-таки, монсеньер, - спросила Алоиза, все такая же грустная и сдержанная,
- если все-таки вам пришлось бы отказаться от госпожи де Кастро?
- Это невозможно, Алоиза! Говорю же тебе: все затруднения исчезают точно сами
собой.
- Преодолеть можно затруднения, исходящие от людей, - возразила кормилица, -
но не те, что исходят от бога, монсеньер. Вы не сомневаетесь, конечно, что я вас
люблю и не пощадила бы своей жизни, чтобы оградить вас от малейших забот. Ну так
вот, если бы я сказала вам: не дознавайтесь, почему я об этом прошу, монсеньер,
но откажитесь от брака с госпожой де Кастро, перестаньте встречаться с нею, во что
бы то ни стало подавите в своем сердце любовь, ибо вас разделяет страшная тайна,
открыть которую не просите меня в ваших же интересах, - если бы я с такой мольбою
валялась у вас в ногах, монсеньер, то что бы вы ответили мне?
- Если бы ты, Алоиза, не приводя доводов, потребовала от меня покончить с собою,
я бы послушался тебя. Но любовь не подчинена моей воле, кормилица, ведь она тоже
исходит от бога.
- Господи, да он кощунствует! - воскликнула кормилица, молитвенно сложив руки.
- Но ты-то видишь: он не ведает, что творит! Прости его, грешного!
- Алоиза, ты приводишь меня в смятение! Не держи меня в смертельной тревоге!
Ты должна мне все рассказать... Говори же, умоляю тебя!..
- Вы этого требуете, монсеньер? Вы требуете, чтоб я посвятила вас в тайну, хранить
которую я поклялась господу богу, но которую сам господь бог велит мне ныне открыть
вам? Так знайте же, монсеньер: вы заблуждаетесь! А заблуждаться относительно чувства,
внушенного вам Дианой, вы не должны! Не должны!.. Ибо - уверяю вас - это не желание,
не страсть, а лишь глубокая привязанность, дружеская и братская потребность покровительствовать
ей, монсеньер.
- Но ты ошибаешься, Алоиза, и обаятельная красота Дианы...
- Я не ошибаюсь, - поспешила перебить его Алоиза, - и вы сейчас согласитесь со
мною, потому что я приведу доказательство, которое для вас будет так же бесспорно,
как и для меня. Знайте же, есть предположение, что госпожа де Кастро... мужайтесь,
дитя мое... что госпожа де Кастро - ваша сестра!
- Сестра! - воскликнул Габриэль и вскочил с места, точно подброшенный пружиной.
- Сестра! - повторил он, почти обезумев. - Как же дочь короля и госпожи де Валантинуа
может быть моей сестрою?
- Монсеньер, Диана де Кастро родилась в мае тысяча пятьсот тридцать девятого
года. Ваш отец, граф Жак де Монтгомери, исчез в январе того же года, и знаете, в
связи с каким подозрением? Знаете ли вы, в чем обвиняли вашего отца? В том, что
он возлюбленный госпожи Дианы де Пуатье и что его предпочли дофину, ныне французскому
королю! Теперь сопоставьте числа, монсеньер.
