- В таком случае он будет спасен, - мрачно проговорила Алоиза. - Я нарушу клятву,
но спасу его. Благодарю вас, мессир Нотрдам.
Миновала неделя, и Габриэль если и не пришел в себя окончательно, то уже был
на пути к этому. Его взгляд, еще блуждающий и бессмысленный, различал теперь лица
и вещи. Затем больной научился приподыматься без посторонней помощи, принимать микстуры,
которые прописывал ему Нострадамус.
Спустя еще одну неделю Габриэль заговорил. Правда речь его была бессвязна, но
все же понятна и относилась главным образом к событиям его прежней жизни. Поэтому
Алоиза вся трепетала, как бы он не выдал свои тайны в присутствии врача.
Ее опасения не были лишены основания, и однажды Габриэль выкрикнул в бреду:
- Они думают, что мое имя виконт д'Эксмес... Нет, нет, берегитесь! Я граф де
Монтгомери...
- Граф де Монтгомери? - повторил Нострадамус, пораженный каким-то воспоминанием.
- Тише! - шепнула Алоиза, приложив палец к губам.
Но Габриэль ничего не добавил. Нострадамус ушел, и так как на другой день и в
последующие дни он не заговаривал о вырвавшихся у больного словах, то и Алоиза молчала,
предпочитая не задерживать внимание врача на этом неожиданном признании.
Между тем Габриэлю становилось все лучше. Он уже узнавал Алоизу и Мартен-Герра;
просил то, в чем нуждался; говорил мягким и печальным тоном, позволявшим думать,
что рассудок его окончательно прояснился.
Однажды утром, когда он впервые встал с постели, он спросил Алоизу:
- Кормилица, а что война?
- Какая война, монсеньер?
- С Испанией и с Англией.
- Ах, монсеньер, вести о ней приходят печальные. Говорят, испанцы, получив подкрепление
от англичан, вторглись в Пикардию. Бои идут по всей границе.
- Тем лучше, - заметил Габриэль. Алоиза подумала, что он еще бредит. Но на другой
день он отчетливо и твердо спросил у нее:
- Я не спросил тебя вчера, вернулся ли из Италии герцог де Гиз?
- Он находится в пути, монсеньер, - ответила, удивившись, Алоиза.
- Хорошо. Какой сегодня день, кормилица?
- Вторник, четвертое августа, монсеньер.
- Седьмого исполнится два месяца, как я лежу на этом одре, - продолжал Габриэль.
- О, значит вы это помните! - встрепенулась Алоиза.
- Да, помню, Алоиза, помню. Но если я ничего не забыл, - грустно заметил он,
- то меня, кажется, забыли. Никто не приходил обо мне справляться?
- Что вы, монсеньер! - дрогнувшим голосом ответила Алоиза, с тревогой следя за
выражением его лица. - Служанка Жасента дважды в день приходила узнавать, как вы
чувствуете себя. Но вот уже две недели - с тех пор, как вы заметно стали поправляться,
- она не появлялась.
- Не появлялась!.. И не знаешь почему?
- Знаю. Ее госпожа, как мне сообщила в последний раз Жасента, получила от государя
позволение уединиться в монастыре до конца войны.
- Вот как? - произнес Габриэль с мягкой и печальной улыбкой. - Милая Диана!
- О, монсеньер, - воскликнула Алоиза, - вы произнесли это имя! И без содрогания,
без обморока. Метр Нотрдам ошибся! Вы спасены! Вы будете жить, и мне не понадобится
нарушить клятву!
Бедная кормилица обезумела от радости. Но Габриэль, по счастью, не понял ее последних
слов. Он только сказал с горькой усмешкой:
- Да, я спасен, и все же, бедная моя Алоиза, жить я не буду.
- Как же так, монсеньер? - вздрогнула Алоиза.
- Тело выдержало удар мужественно, - продолжал Габриэль, - но душа, Алоиза, душа...
Ты думаешь, она ранена не смертельно? Я, конечно, оправлюсь от этой долгой болезни...
Но на границе, по счастью, идут бои, я - капитан гвардии, и мое место там, где сражаются.
Едва я смогу сесть на коня, я поеду туда, где мое место. И в первом же сражении
сделаю так, что сражаться мне больше не придется.
- Вы подставите грудь под пули? Господи! Но почему же, монсеньер, почему?
- Почему? Потому что госпожа де Пуатье не сказала мне ничего, Алоиза; потому
что Диана, быть может, моя сестра, и я люблю Диану! И еще потому, что король, быть
может, повелел убить моего отца, а покарать короля, не имея улик, я не могу. И если
я не могу ни отомстить за отца, ни жениться на своей сестре, тогда что же делать
мне на этом свете? Вот почему я хочу покинуть этот мир!
- Нет, вы его не покинете, монсеньер, - глухо отозвалась Алоиза, скорбная и мрачная.
- Вы его не покинете как раз потому, что вам еще предстоит много дел, и дел страшных,
ручаюсь вам... Но говорить об этом с вами я буду только тогда, когда вы совершенно
выздоровеете и метр Нострадамус подтвердит мне, что вы сможете выслушать меня.
Этот момент наступил во вторник на следующей неделе. Габриэль уже выходил из
дому, готовясь к отъезду, и Нострадамус в этот день обещал навестить своего пациента
в последний раз.
Когда в комнате никого не было, Алоиза спросила Габриэля:
- Монсеньер, вы еще не отказались от своего отчаянного решения, которое приняли?
Оно все еще остается в силе?
- Остается, - кивнул Габриэль.
- Итак, вы ищете смерти?
- Ищу.
- Вы собираетесь умереть потому, что лишены всякой возможности узнать, сестра
ли вам госпожа де Кастро?
- Да.
- Вы не забыли, что говорила я вам о том пути, который может привести к разгадке
этой страшной тайны?
- Конечно, нет. Ты говорила, что в эту тайну посвящены только двое - Диана де
Пуатье и мой отец, граф Монтгомери. Я просил, заклинал госпожу де Валантинуа, я
ей угрожал, но ушел от нее в еще большем смятении и отчаянии, чем пришел...
- Но вы говорили, монсеньер, что, если бы вам понадобилось спуститься в могилу
к отцу для разгадки этой тайны, вы бы и туда сошли без страха...
- Но ведь я даже не знаю, где его могила!
- И я не знаю, но надо ее искать.
- А если я и найду ее? - воскликнул Габриэль. - Разве бог сотворит для меня чудо?
Мертвые молчат, Алоиза.
- Мертвые, но не живые.
- О боже, как тебя понять? - побледнел Габриэль.
- Понять так, что вы не граф Монтгомери, как вы себя не раз называли в бреду,
а только виконт Монтгомери, ибо ваш отец, граф Монтгомери, возможно, еще жив.
- Земля и небо! Ты знаешь, что он жив?
- Этого я не знаю, но так предполагаю и на это надеюсь, монсеньер... Ведь он
был сильный, мужественный человек и, так же как и вы, достойно боролся с несчастьем
и страданиями. А если он жив, то не откажется, как отказалась герцогиня Валантинуа,
открыть вам тайну, от которой зависит ваше счастье.
- Но где найти его? Кого спросить об этом? Алоиза, ради создателя, говори!
- Это страшная история, монсеньер... И по приказу вашего отца я поклялась своему
мужу никогда вас не посвящать в нее, потому что, едва лишь она станет известна вам,
вы очертя голову подвергнете себя чудовищным опасностям! Вы объявите войну врагам,
которые во сто крат сильнее вас. Но и самая отчаянная опасность лучше верной смерти.
Вы приняли решение умереть, и я знаю, что вы не отступитесь перед этим. И я рассудила,
что лучше уж подтолкнуть вас на эту невероятно трудную борьбу... Тогда, по крайней
мере, вы, может, и уцелеете... Итак, я вам все расскажу, монсеньер, а господь бог,
быть может, простит меня за клятвопреступление.
- Да, несомненно простит, моя добрая Алоиза... Отец! Мой отец жив!.. Говори же
скорее!
Но в это время послышался осторожный стук в дверь, и вошел Нострадамус.
- О, господин д'Эксмес, каким бодрым и оживленным я вас застаю! - обратился он
к Габриэлю. - В добрый час! Не таким вы были месяц назад. Вы, кажется, совсем готовы
выступить в поход?
- Выступить в поход? Вы правы, - ответил Габриэль, устремив горящий взгляд на
Алоизу.
- Тогда врачу здесь больше нечего делать, как я вижу, - улыбнулся Нострадамус.
- Только принять мою признательность, метр, и... я не смею это назвать оплатою
ваших услуг, ибо в известных случаях за жизнь не платят...
И Габриэль, пожав руки врачу, вложил в них столбик золотых монет.
- Благодарствуйте, виконт, - сказал Нострадамус, - но позвольте и мне сделать
вам подарок, не лишенный, по-моему, ценности.
- Что за подарок, метр?
- Вы знаете, монсеньер, что я изучал не только болезни людей; мне хотелось видеть
дальше и глубже, хотелось проникнуть в их судьбы. Задача, исполненная сомнений и
неясностей! Я не внес в нее света, но иной раз, думается мне, замечал в ней некоторые
проблески. Согласно моему убеждению, бог дважды предначертывает всеобъемлющий план
каждой человеческой судьбы: в светилах неба - родины человека и в линиях его руки
- путаной, зашифрованной книги, которую человек всегда носит с собою, но не умеет
читать ее даже по складам, если не проделал предварительно бесчисленных исследований.
Много дней и много ночей посвятил я, монсеньер, изучению этих двух наук - хиромантии
[Хиромантия - гадание (предсказание будущего) по линиям на ладонях рук] и астрологии
[Астрология - предсказание будущего по расположению звезд и планет в час рождения
человека]. Я прозревал грядущее, и, быть может, некоторые мои пророчества удивят
людей, которые будут жить через тысячу лет. Однако я знаю, что истина проскальзывает
в них только мельком... Тем не менее я уверен, что у меня бывают минуты ясновидения,
виконт. В одну из этих слишком редких минут, двадцать пять лет назад, я узрел судьбу
одного из придворных короля Франциска, ясно начертанную в аспекте светил и в сложных
линиях его руки. Эта странная, причудливая, грозная судьба поразила меня. Представьте
себе мое изумление, когда на вашей ладони и в аспекте ваших планет я различил гороскоп,
сходный с тем, что меня так поразил когда-то. Но прошедшие двадцать пять лет затуманили
его в моей памяти. Наконец, с месяц назад, господин виконт, вы в бреду произнесли
одно имя. Я расслышал только имя, но оно ошеломило меня: имя графа де Монтгомери.
- Графа де Монтгомери? - повторил в испуге Габриэль.
- Я повторяю, монсеньер: я расслышал только это имя, а до остального мне не было
дела. Ибо так звали человека, чей жребий когда-то предстал предо мной в полном свете.
Я поспешил домой, перерыл свои старые бумаги и нашел гороскоп графа де Монтгомери.
Но странная вещь, монсеньер, еще не встречавшаяся мне за тридцать лет моих исследований:
по-видимому, существуют какие-то таинственные связи, загадочное сродство душ между
графом де Монтгомери и вами; и бог, никогда не наделяющий двух людей совершенно
одинаковой судьбою, предначертал для вас обоих несомненно одну и ту же участь. Ибо
я не ошибся: линии руки и небесные светила для вас тождественны. Я не хочу сказать,
что в подробностях нет никакого различия между его и вашей жизнью, но основное событие,
их определяющее, одинаково. Когда-то я потерял из виду графа де Монтгомери, однако
мне стало известно, что одно из моих предсказаний исполнилось: он ранил в голову
короля Франциска тлеющей головешкой. Исполнилась ли его судьба и в остальном, этого
я не знаю. Могу только утверждать, что несчастье и смерть, грозившие ему, грозят
и вам.
- Неужели? - воскликнул Габриэль. Нострадамус подал виконту д'Эксмесу пергаментный
свиток:
- Вот гороскоп, составленный мною когда-то для графа де Монтгомери. Я не иначе
составил бы его и для вас.
- Дайте, метр, дайте! - рванулся к нему Габриэль. - Это и вправду бесценный подарок,
и вы не можете себе представить, как он дорог мне.
- Еще одно слово, господин д'Эксмес, - продолжал Нострадамус, - последнее слово
предостережения: из гороскопа Генриха Второго видно, что он умрет в поединке или
на турнире.
- Но какое отношение это имеет ко мне? - спросил Габриэль.
- Прочитав пергамент, вы меня поймете, монсеньер. Теперь мне остается только
откланяться и пожелать вам, чтобы предначертанная вам катастрофа произошла, по крайней
мере, независимо от вашей воли.
И, простившись с Габриэлем, который еще раз пожал ему руку и проводил его до
порога, Нострадамус вышел.
Вернувшись к Алоизе, Габриэль тут же развернул пергамент и, уверившись, что никто
не может помешать или подслушать его, прочитал Алоизе:
Всерьез иль в игре он коснется копьем
чела короля,
И алая кровь заструится ручьем
с чела короля!
Ему провидение право дает
карать короля -
Полюбит его и его же убьет
любовь короля!
- Отлично! - просияв, восторженно воскликнул Габриэль. - Теперь, дорогая моя
Алоиза, ты можешь мне рассказать, как король Генрих Второй заживо похоронил моего
отца, графа де Монтгомери.
- Король Генрих Второй? - поразилась Алоиза. - С чего вы взяли, монсеньер?..
- Догадываюсь. Ты можешь, не таясь, поведать мне о преступлении... Бог возвестил
мне уже, что оно будет отомщено!
XVIII. ВЫБОР КОКЕТКИ
Если с помощью мемуаров и хроник того времени восполнить рассказ Алоизы, которую
Перро Давриньи, ее муж, конюший и друг графа де Монтгомери, когда-то посвящал во
все обстоятельства жизни графа, то мрачная биография графа Жака, отца Габриэля,
предстанет перед нами в нижеследующем виде. Сыну она известна была только в общих
чертах, трагического же конца ее он так же не знал, как и все.
Жак де Монтгомери, сеньор де Лорж, был, как и все его предки, мужественным и
смелым человеком. При воинственном Франциске I графа всегда видели в первых рядах
сражающихся. Он рано дослужился до чина полковника французской пехоты.
Однако среди сотни громких его дел было одно весьма неприятное происшествие,
о котором вскользь упомянул Нострадамус.
Случилось это в 1521 году. Графу де Монтгомери только что исполнилось двадцать
лет, и был он тогда еще капитаном. Зима выдалась суровая, и молодые люди во главе
с молодым королем Франциском I играли однажды в снежки. Игра была эта небезопасная,
хотя и довольно в ту пору распространенная. Игроки делились на две партии: одна
защищала дом, другая штурмовала его снежками. Граф д'Ангиен, сеньор де Серизоль,
был как-то убит в такой игре. А на этот раз граф Жак чуть было не убил короля. После
игры решили согреться. Огонь в камине погас, и все молодые эти сорванцы, толкаясь
и крича, хотели сами его разжечь. Жак первый подскочил к камину с горящей головешкой
в руках и, столкнувшись с замешкавшимся Франциском, нечаянно сильно ударил его раскаленной
головешкой по лицу. Король отделался, по счастью, только раной, впрочем довольно
тяжелой, и некрасивый рубец, оставшийся от нее, послужил основанием для новой моды,
введенной тогда Франциском I: длинных бород и коротких волос.
Так как граф де Монтгомери искупил затем свою злополучную неловкость целым рядом
блестящих подвигов, то король на него не гневался и дал ему возможность подняться
до высших ступеней в придворной и военной иерархии. В 1530 году граф Жак женился
на Клодине де Лабуасьер. Это был чисто светский брак, в основе которого не было
взаимного влечения. Однако муж долго оплакивал жену, когда она умерла в 1533 году,
родив Габриэля. Впрочем, в основе его характера лежала грусть, присущая людям, которых
коснулся злой рок. Сделавшись одиноким вдовцом, он увлекался только военным делом,
бросаясь в пекло огня. Но в 1538 году, после перемирия, заключенного в Ницце, когда
этот деятельный, боевой офицер вынужден был превратиться в придворного и прогуливаться
по галереям Турнелля и Лувра с парадной шпагой на боку, он чуть было не умер от
тоски.
