Потом он взял с меня слово исполнить последнее его приказание.
- Для Монморанси, - сказал он мне, - я погребен на кладбище Невинных Душ. Если
же обнаружится хоть малейший след моего возвращения сюда, ты погибла, Алоиза, а
вместе с тобою, быть может, и Габриэль. Но у тебя сильная рука и верное сердце.
Едва закроешь мне глаза, соберись с духом, дождись глубокой ночи и, когда все домашние
уснут, отнеси меня в старый подземный склеп сеньоров де Бриссак, бывших владельцев
нашего особняка. В эту покинутую усыпальницу давно никто не заглядывал, а заржавленный
ключ от ее двери ты найдешь в большом бауле в графской спальне. Так я упокоен буду
в освященной могиле...
К вечеру начался бред, чередовавшийся с приступами чудовищной боли. В отчаянии
я колотила себя в грудь, но он знаками давал мне понять, что ему никто уже не поможет.
Наконец, снедаемый жаром и жестокими страданиями, он прошептал:
- Алоиза, пить!.. Одну только каплю...
Я и раньше в невежестве своем предлагала ему напиться, но он всякий раз отказывался.
Теперь я поспешила налить ему стакан воды.
Прежде чем взять его, он сказал:
- Алоиза, последний поцелуй и последнее прости!.. И помни! Помни!
Обливаясь слезами, я покрыла его лицо поцелуями. Потом он попросил у меня распятие,
приложился к нему губами, еле слышно шепча: "О боже мой! Боже мой!" - и лишь тогда
взял из моей руки стакан. Сделав один-единственный глоток, он содрогнулся всем телом
и откинулся на подушку. Он был мертв.
В молитвах и слезах провела я вечер.
К двум часам ночи в доме все стихло. Я смыла кровь с тела покойного, завернула
его в простыню и, призвав бога на помощь, понесла по лестницам свою драгоценную
ношу. Когда силы мне изменяли, я опускалась на колени перед усопшим и молилась.
Наконец через долгие полчаса я дотащилась до дверей склепа. Когда я не без труда
отперла ее, ледяной ветер пахнул на меня и задул лампу. Но, собравшись с силами,
я снова зажгла ее и уложила тело мужа в пустую открытую гробницу. В последний раз
приложившись губами к савану, я опустила на гробницу тяжелую мраморную плиту, навеки
отделившую от меня дорогого спутника моей жизни. Гулкий стук камня о камень привел
меня в такой ужас, что, не успев запереть дверь склепа, я опрометью бросилась обратно
и остановилась только у себя в комнате. Однако до рассвета еще надо было сжечь окровавленные
простыни и белье, которые могли бы выдать меня. Наконец рано утром моя горькая работа
была закончена. Только тогда я свалилась с ног... Но нужно было жить, жить ради
двух сирот, доверенных мне провидением. И я выжила, монсеньер.
- Несчастная! Мученица! - проговорил Габриэль, сжимая руку Алоизы.
- Спустя месяц, - продолжала она, - я увезла вас в Монтгомери, исполняя последнюю
волю мужа. Впрочем, все произошло так, как и предвидел Монморанси. С неделю весь
двор волновало необъяснимое исчезновение графа Монтгомери. Затем шум стал утихать
и наконец сменился беспечными разговорами об ожидаемом проезде через Францию императора
Карла Пятого. В мае того же года, через пять месяцев после смерти вашего отца, монсеньер,
родилась Диана де Кастро.
- Да! - задумчиво протянул Габриэль. - И неизвестно, была ли госпожа де Пуатье
возлюбленной моего отца... Для разрешения этого темного вопроса мало злоречивых
сплетен праздного двора... Но мой отец жив! Отец жив! Отец должен быть жив! И я
разыщу его, Алоиза. Во мне живут теперь два человека: сын и влюбленный. Они-то сумеют
разыскать его!
- Дай-то господи! - вздохнула Алоиза.
- И до сих пор ты так и не узнала, куда заточили его эти негодяи?
- Никто ничего не знает. Единственный намек на это кроется в словах Монморанси
о его преданном друге, коменданте Шатле, за которого он ручался.
- Шатле! - воскликнул Габриэль. - Шатле!
И в свете вспыхнувшего, как молния, воспоминания перед ним предстал несчастный
старик, брошенный в один из самых глубоких казематов королевской тюрьмы, не смевший
разжать уста, - тот самый старик, при встрече с которым он почувствовал ничем не
объяснимое волнение.
Габриэль бросился в объятия к Алоизе и разрыдался.
XXV. ГЕРОИЧЕСКИЙ ВЫКУП
Но на другой день, 18 августа, Габриэль, бесстрастный и решительный, направился
в Лувр, чтобы добиться аудиенции у короля. Он долго обсуждал и с Алоизой, и сам
с собой, как следует ему вести себя и что говорить. Прекрасно понимая, что в открытой
борьбе с венценосным противником он разделит участь отца, Габриэль решил держаться
независимо и гордо, но в то же время почтительно и хладнокровно. Нужно просить,
а не требовать. Повысить голос никогда не поздно, думал он. Лучше посмотреть сначала,
не притупилась ли злоба Генриха II за истекшие восемнадцать лет.
Подобное благоразумие и осторожность как нельзя лучше отвечали смелости принятого
им решения.
Впрочем, обстоятельства сложились для него благоприятно.
Войдя во двор Лувра с Мартен-Герром, на сей раз с Мартен-Герром настоящим, Габриэль
заметил какую-то необычную суматоху, но был так поглощен своими думами, что почти
не обратил внимания на удрученные лица придворных, попадавшихся ему на пути.
Однако все это не помешало ему разглядеть носилки с гербом Гизов и поклониться
сходившему с них кардиналу Лотарингскому.
- А, это вы, виконт д'Эксмес! - воскликнул взволнованный кардинал. - Избавились
наконец от своей болезни? Очень рад, очень рад! Еще в последнем письме мой брат
с большим участием справлялся о вашем здоровье.
- Монсеньер, такое участие...
- Вы заслужили его необыкновенной храбростью. Но куда вы так спешите?
- К королю, монсеньер.
- Гм... Королю сегодня не до вас, мой юный друг. Знаете что? Я тоже иду к его
величеству по его приглашению. Поднимемся вместе, я вас введу в покои короля...
Вам, надеюсь, уже известна печальная новость?
- Нет, - ответил Габриэль, - я иду из дому и только успел заметить здесь некоторое
волнение.
- Еще бы не заметить! - усмехнулся кардинал. - Наш доблестный коннетабль, командовавший
армией, решил прийти на выручку осажденного Сен-Кантена... Не поднимайтесь так быстро,
виконт, у меня ноги не двадцатилетнего... Да, так я говорю, что сей бесстрашный
полководец предложил неприятелю бой. Было это третьего дня, десятого августа, в
день святого Лаврентия. Войска у него было приблизительно столько же, сколько у
испанцев, да еще была и превосходная конница. И не угодно ли - этот опытный военачальник
так умело распорядился, что потерпел на равнинах Жиберкура и Лизероля страшнейшее
поражение, сам ранен и взят в плен, а с ним и все те офицеры и генералы, что не
полегли на поле брани. От всей пехоты не уцелело и сотни солдат. Вот чем объясняется,
виконт, всеобщее смятение... а также, очевидно, и мое приглашение к королю.
- Великий боже! - воскликнул Габриэль, потрясенный этим ужасающим известием.
- Неужели Франции суждено снова пережить дни Пуатье и Азенкура? [При Пуатье в 1356
году и при Азенкуре в 1415 году французские рыцарские ополчения потерпели тяжелейшие
поражения от англичан] А что же слышно про Сен-Кантен, монсеньер?
- К моменту отъезда курьера Сен-Кантен еще держался, и племянник коннетабля,
адмирал Гаспар де Колиньи, обороняющий город, поклялся искупить ошибку своего дяди
и скорее дать себя похоронить под развалинами крепости, чем сдать ее. Но я очень
боюсь, что адмирал уже погребен под ними и что рухнул последний оплот, прикрывавший
подступы к Парижу!
- Но это же грозит гибелью государства!
- Спаси Францию, боже! - перекрестился кардинал. - Вот и покои короля. Посмотрим,
что он собирается делать, дабы спасти самого себя!
Стража, отдав честь, пропустила кардинала. В сопровождении Габриэля он вошел
к королю и застал его в состоянии полной растерянности. Рядом с королем сидела в
кресле госпожа де Пуатье. Увидев кардинала, Генрих поспешил ему навстречу.
- Добро пожаловать, ваше высокопреосвященство! - проговорил он. - Ведь вот какая
ужасная катастрофа! Кто бы мог ее предвидеть?
- О, ваше величество, если бы вы спросили меня месяц назад, когда господин де
Монморанси уезжал к армии...
- Не нужно запоздалых уроков, кузен, - остановил кардинала король. - Речь идет
не о прошлом, а о грозном будущем, о гибельном настоящем. Покинул ли Италию герцог
де Гиз? Идет ли сюда?
- Да, государь, сегодня, вероятно, он уже в Лионе.
- Хвала господу! - воскликнул король. - На вашего доблестного брата я возлагаю
спасение государства, господин кардинал. Передаю вам и ему для этой благородной
цели всю свою верховную власть. Будьте равны королю... будьте даже выше короля...
Я только что сам написал герцогу де Гизу, чтобы он поторопился. Вот письмо. Пожалуйста,
напишите вы ему тоже, ваше высокопреосвященство, обрисуйте наше страшное положение
и объясните, что нельзя медлить ни минуты. И непременно скажите, что я только на
него и полагаюсь! Пройдите сюда, в этот кабинет, там есть все, что нужно для письма.
Внизу ждет уже готовый в дорогу курьер. Идите же, кузен, умоляю вас, идите!
- Подчиняюсь воле вашего величества, - ответил кардинал, направляясь в кабинет,
- как подчинится ей и мой достославный брат. Однако одержит ли он победу или потерпит
поражение, не забывайте, государь, что власть вы ему доверили в отчаянном положении.
- Скажите - в опасном, но не говорите - в отчаянном. Ведь Сен-Кантен еще держится!
- Во всяком случае, держался два дня назад, - отозвался кардинал. - Но укрепления
были в жалком состоянии, а изголодавшиеся горожане уже поговаривали о сдаче. Если
же испанец овладеет Сен-Кантеном сегодня, то через неделю в его руках будет Париж.
Но как бы то ни было, ваше величество, я напишу брату.
И кардинал, поклонившись, прошел в кабинет.
Габриэль, никем не замеченный, задумчиво стоял поодаль. Его потрясла постигшая
Францию катастрофа. Этот благородный и великодушный юноша уже не думал о том, что
побежден, ранен, взят в плен его злейший враг, коннетабль Монморанси. Теперь он
видел в нем только французского полководца. Словом, грозившие отечеству опасности
причиняли ему такую же боль, как и мысль о страданиях отца. Когда кардинал ушел,
король бросился в кресло и, сжав ладонями лоб, воскликнул:
- О, Сен-Кантен! Там решается теперь судьба Франции. Сен-Кантен! Если бы ты мог
продержаться еще только неделю, пока не подоспеет к тебе герцог де Гиз! Если же
ты падешь, враг пойдет на Париж, и все погибнет. Сен-Кантен! О! За каждый час твоего
сопротивления я наградил бы тебя особой льготой, за каждый обвалившийся камень -
алмазом! Продержись же только неделю!
Тогда Габриэль, наконец решившись, вышел вперед и заявил:
- Он продержится дольше недели, государь!
- Виконт д'Эксмес! - воскликнули в один голос Генрих и Диана: он - удивленно,
она - с презрением.
- Как вы здесь очутились, виконт? - строго спросил король.
- Меня привел с собою кардинал, ваше величество.
- Это другое дело, - сказал Генрих. - Но что вы сказали? Сен-Кантен сможет продержаться?
Не ослышался ли я?
- Нет, государь. Но вы сказали, что наградили бы город льготами и драгоценностями,
если бы он продержался, не так ли?
- И я повторяю это еще раз.
- Но тогда, наверно, вы не отказали бы человеку, который вдохновил бы Сен-Кантен
на оборону и сдал бы город не раньше, чем рухнет под неприятельскими ядрами его
последняя стена? Если бы этот человек, подаривший вам неделю отсрочки и, значит,
сохранивший вам престол, попросил бы у вас милости, оказали бы вы ее ему?
- Еще бы! - воскликнул Генрих. - Такой человек получил бы все, что во власти
короля.
- Тогда договор заключен! Ибо король обладает не только властью, но и правом
прощать, а человек этот просит у вас не золота и не титулов, а лишь прощения.
- Но где же он? Кто этот спаситель? - спросил король.
- Он перед вами, государь. Это я, простой капитан вашей гвардии. Но в душе и
в руке своей я ощущаю сверхчеловеческую силу. Она докажет вам, что я без похвальбы
берусь спасти свое отечество и вместе с тем своего отца.
- Вашего отца, господин д'Эксмес? - изумившись, спросил король.
- Меня зовут не д'Эксмес, - сказал Габриэль. - Я Габриэль де Монтгомери, сын
графа Жака де Монтгомери, которого, должно быть, вы помните, ваше величество!
- Сын графа де Монтгомери? - привстал в кресле побледневший король.
Госпожа Диана, охваченная страхом, тоже отодвинулась назад.
- Да, государь, - продолжал Габриэль спокойно, - я виконт де Монтгомери, просящий
у вас в обмен на услугу, которую он вам окажет, всего лишь освобождения своего отца.
- Но, сударь, - ответил король, - ваш отец не то скончался, не то исчез... Я
сам не знаю... Мне неизвестно, где ваш отец...
- Но мне это известно, государь, - возразил Габриэль, преодолев приступ страха.
- Мой отец восемнадцать лет томился в Шатле, ожидая смерти от бога или прощения
от короля. Отец мой жив, я в этом уверен. А какое он совершил преступление, я не
знаю.
- Не знаете? - нахмурившись, переспросил король.
- Не знаю, ваше величество. Велика должна быть его вина, ежели он наказан столь
долгим заточением. Государь, выслушайте меня! За восемнадцать лет пора проснуться
милосердию. Страсти человеческие, как добрые, так и злые, столь долго не живут.
Мой отец, вошедший в тюрьму человеком средних лет, выйдет из нее старцем. Какова
бы ни была его вина, не достаточно ли искупление? И если, быть может, кара была
чрезмерна, то ведь он слишком слаб, чтобы помнить обиду. Государь, верните к жизни
несчастного узника, отныне ничем не опасного! Вспомните слова Христовы и простите
другому свои обиды, дабы и вам простились ваши.
Последние слова Габриэль произнес с такой силой, что король и госпожа Валантинуа
в смятении переглянулись.
Чтобы не слишком бередить рану, Габриэль поспешно добавил:
- Заметьте, ваше величество, что я повел речь как смиренный верноподданный. Я
же не заявляю вам, будто моего отца не судили, а лишь вынесли тайный приговор, даже
не выслушав его, и такой бессудный приговор слишком похож на месть... Я же не говорю
вам, будто я, его сын, попытаюсь довести до сведения всех, кто носит шпагу, какая
обида нанесена всему дворянскому сословию в лице одного из его представителей...
У Генриха вырвался нетерпеливый жест.
- Нет, я не пришел к вам с таким заявлением, государь, - продолжал Габриэль.
- Я знаю, что иной раз необходимость бывает сильнее закона, а произвол - наименьшим
из зол. Я уважаю тайны далекого прошлого, как уважал бы их, без сомнения, и мой
отец. Я пришел просить у вас всего лишь позволения выкупить жизнь своего отца. Я
предлагаю вам в виде этого своеобразного выкупа в течение недели отбиваться от неприятеля
в Сен-Кантене, а если этого недостаточно, то возместить потерю Сен-Кантена взятием
другого города у испанцев или англичан. Это ли не цена свободы старца! И я это сделаю!
