- Спасибо, дорогая Диана, но отныне перед богом и людьми ты принадлежишь другому.
Мы должны покорствовать своему долгу и своей судьбе. Каждый из нас пойдет своей
дорогой: ты - ко двору и к его утехам, а я - в стан бойцов. Только бы дал мне бог
когда-нибудь свидеться с тобой!
- Да, Габриэль, мы свидимся, я буду тебя вечно любить! - воскликнула Диана, со
слезами на глазах обнимая юношу.
Но в этот миг на смежной аллее показался Ангерран, я следом за ним госпожа Левистон.
- Вот она, сударыня, - сказал Ангерран, указывая на Диану. - А, это вы, Габриэль!
- произнес он, заметив молодого графа. - Я поехал в Монтгомери повидаться с вами,
но встретил карету госпожи Левистон, и мне пришлось вернуться.
- Герцогиня, - обратилась к Диане госпожа Левистон, - король дал знать моему
мужу, что ему не терпится увидеть вас и чтобы я ускорила наш отъезд. Мы отправимся
в путь через час, если вам угодно.
Диана взглянула на Габриэля.
- Мужайтесь! - горячо шепнул он ей на ухо.
Диана, всхлипывая, быстро убежала к себе.
Через час, когда в карету уже вносили вещи, она вновь появилась в саду, одетая
в дорожный костюм. У госпожи Левистон, следовавшей за нею, как тень, она попросила
позволения в последний раз пройтись по саду, где провела в играх двенадцать таких
беззаботных и таких счастливых лет. Габриэль и Ангерран пошли следом за нею. Диана
остановилась перед кустом белых роз, посаженных ею и Габриэлем в прошлом году, сорвала
две розы, одну приколола к своему платью, другую протянула Габриэлю. Юноша почувствовал,
как в этот миг в его руку скользнул конвертик. Он быстро спрятал его. Потом, распрощавшись
с аллеями, рощами, цветами, Диана наконец подошла к карете и пожала руки слугам
и поселянам, которые все знали и любили ее. Бедная девочка не могла выговорить ни
слова, она только дружески кивала головой провожающим. Затем поцеловала Ангеррана
и Габриэля, нимало не смущаясь присутствием госпожи Левистон. К ней даже вернулся
голос, когда на последние слова ее друга: "Прощай!" - она возразила: "Нет, до свидания!"
Наконец она села в карету и, сделав гримаску, которая так шла к ее детскому лицу,
спросила госпожу Левистон:
- А вы не забыли уложить наверх мою большую куклу?
Карета умчалась.
Габриэль открыл полученный от Дианы конвертик: там оказалась прядь ее красивых
пепельных волос, которые он так любил целовать.
Месяц спустя Габриэль приехал в Париж и явился во дворец Гизов, где представился
герцогу Франциску де Гизу [Франциск де Гиз, герцог Лотарингский (1519-1563) - французский
полководец] под именем виконта д'Эксмес.
III. В ЛАГЕРЕ
- Да, господа, - говорил окружавшим его офицерам герцог де Гиз, входя в свою
палатку, - да, сегодня вечером, двадцать четвертого апреля тысяча пятьсот пятьдесят
седьмого года, вернувшись на неаполитанскую территорию и овладев Кампли, мы приступаем
к осаде Чивителлы. Первого мая, взяв Чивителлу, мы раскинем лагерь перед Аквилой.
Десятого мая мы будем в Арпино, а двадцатого - в Капуе, где заночуем, подобно Ганнибалу.
Первого июня, господа, я намерен дать вам возможность увидеть Неаполь, если будет
угодно господу богу [В 1494-1559 годах короли Франции вели войны с Испанией за обладание
Италией (так называемые Итальянские войны). Во время войны Генриха II с германским
императором и королем Испании Карлом V в 1552-1556 годах французы захватили Мец,
Туль и Верден (ныне эти города находятся на северо-востоке Франции), и герцог Гиз
успешно оборонял Мец, в 1552 году осажденный Карлом V; главное сражение произошло
при Ренти в 1554 году, но не принесло победы ни одной из сторон. В войне Генриха
II с королем Испании Филиппом II в 1556-1559 годах военные действия начались в Италии.
Герцог де Гиз действовал неудачно, и после вторжения испанских войск в Северную
Францию его армия была отозвана из Италии].
- И папе, брат мой, - заметил герцог Омальский. - Если я не ошибаюсь, его святейшество
после всех посулов помочь нам своими солдатами до сих пор предоставляет нас самим
себе, а наша армия едва ли настолько сильна, чтобы так углубляться в чужую страну.
- Павел Четвертый не может оставить нас без поддержки, - возразил Франциск, -
он слишком заинтересован в успехе нашего оружия... Какая прекрасная ночь, господа!
Прозрачна и светла... Господин маркиз д'Эльбеф, - продолжал он, - что слышно про
обозы с провиантом и снарядами из Асколи, обещанные нам? Надеюсь, сюда-то они наконец
прибудут?
- Да, я слышал об этом разговоры еще в Риме, монсеньер, но с тех пор - увы!..
- Простая задержка, только и всего, - перебил его герцог де Гиз, - и, в конце
концов, мы еще не совсем обнищали. Взятие Кампли несколько пополнило наши запасы,
и, если бы я через час заглянул в шатер каждого из вас, уверен, я увидел бы хороший
ужин на столе. Идите же лакомиться, господа, я не задерживаю вас. Завтра на рассвете
я приглашу вас, и мы сообща обсудим, с какого боку надгрызать этот сладкий пирог,
Чивителлу. А до тех пор вы свободны, господа. Хорошего вам аппетита и покойной ночи!
Герцог, смеясь, проводил офицеров до выхода из палатки, но, когда ковер за последним
из них опустился и Франциск де Гиз остался один, его мужественное лицо сразу обмякло
и приняло озабоченное выражение. Усевшись за стол и обхватив голову руками, он прошептал
в тревоге:
- Неужели мне было бы лучше отказаться от всякого честолюбия, остаться всего
лишь полководцем Генриха Второго и ограничиться возвращением Милана и освобождением
Сиены? Вот я в этом Неаполитанском королевстве, на престол которого влекли меня
мои мечты. Да, я здесь, но без союзников, почти без провианта, а все старшие офицеры
армии, в первую очередь мой брат, - люди пассивные, ограниченные... И самое страшное
- что они начинают поддаваться унынию...
В это мгновение герцог де Гиз услышал за спиною чьи-то шаги. Он быстро обернулся,
разгневавшись на дерзкого нарушителя, но, увидев его, не только не прикрикнул, а
протянул ему руку.
- Уж вы-то, дорогой мой Габриэль, никогда не поколеблетесь пойти вперед только
потому, что слишком мало хлеба и слишком много врагов, - сказал герцог. - Недаром
вы последним вышли из Меца и первым вошли в Валенцу и в Кампли! Но с чем вы пришли?
Есть новости?
- Да, монсеньер, прибыл гонец из Франции, - ответил Габриэль, - и привез письмо,
как мне кажется, от вашего достославного брата, монсеньера кардинала Лотарингского.
Ввести его сюда?
- Нет, пусть он вам передаст все письма, а вы мне их, пожалуйста, принесите сами.
Габриэль, поклонившись, вышел и вскоре вернулся с письмом, на печати которого
красовался герб Лотарингского дома.
Наш старый друг Габриэль почти не изменился за истекшие шесть лет. Только черты
лица его стали тверже, решительнее. Было видно, что теперь он сам знает себе цену.
В остальном же он остался прежним: все тот же чистый и спокойный лоб, тот же прямой
и честный взгляд и, скажем заранее, то же юное, полное порывистой мечты сердце.
Впрочем, и шел-то ему ведь только двадцать пятый год.
Герцогу де Гизу было тридцать семь лет. И хотя по природе своей был он великодушен
и широк, душа его уже успела разочароваться во многом, чего еще не изведал Габриэль;
от несбывшихся желаний, угасших страстей, бесплодных битв глаза у него впали, волосы
на висках поредели. Он прекрасно видел рыцарский и верный характер Габриэля, и потому-то
неодолимая симпатия невольно влекла опытного мужа к доверчивому молодому человеку.
Он принял письмо своего брата из рук Габриэля и, прежде чем распечатать его,
сказал:
- Вот что, виконт д'Эксмес. Мой секретарь Эрве де Телэн, хорошо вам известный,
пал под стенами Валенцы; мой брат герцог Омальский - всего лишь храбрый, но неспособный
солдат; мне нужна правая рука, нужен помощник, которому бы я мог довериться, Габриэль.
И вот с того дня, как вы явились ко мне в Париж - кажется, лет пять или шесть назад,
- я имел возможность убедиться, что вы наделены незаурядным умом и, что еще лучше,
преданным сердцем. И хотя вас никто мне не рекомендовал, вы все же полюбились мне
с первого взгляда. Я взял вас с собой оборонять Мец, и если этой обороне суждено
стать одной из прекрасных страниц в моей биографии, то я не забываю, что исходу
этого славного дела немало содействовали ваше неизменное присутствие духа и постоянно
бодрствующий ум. Годом позже вы снова одержали со мной победу при Ренти, и если
бы не этот осел Монморанси, правильно окрещенный... Впрочем, я собирался не ругать
моего врага, а похвалить своего друга и славного соратника, виконта Габриэля д'Эксмеса.
Я должен вам сказать, Габриэль, что при любых обстоятельствах, а особенно с тех
пор, как мы в Италии, мне были крайне ценны ваша помощь, ваши советы и ваша дружба,
и мне решительно не в чем вас упрекнуть, разве лишь в том, что вы слишком сдержанны,
слишком таитесь от своего полководца. Есть, несомненно, в основе вашей жизни какое-то
чувство, какая-то идея, которые вы скрываете от меня, Габриэль. Ну что ж, вы это
мне когда-нибудь еще откроете. Существенно лишь то, что у вас в жизни есть цель.
И, видит бог, есть в жизни цель и у меня. Если пожелаете, мы соединим наши судьбы,
вы станете помогать мне, а я вам. Если вам для ваших предприятий понадобится влиятельный
покровитель, обращайтесь ко мне. Согласны?
- О, монсеньер, - ответил Габриэль, - я ваш душой и телом! Моим первым желанием
было получить возможность поверить в себя самого и внушить эту веру другим. И вот
я проникся некоторым доверием к себе, и вы удостоили меня уважения... Итак, моя
цель покамест достигнута. Возможно, в будущем у меня появится иная цель, и тогда,
раз уж вы соблаговолили предложить мне такой великолепный союз, я прибегну к вашей
помощи... Вы же до тех пор можете быть уверены, что я ваш на жизнь и на смерть.
- В добрый час, Per Bacco [Слава богу (лат.)], как говорят эти пьянчуги кардиналы.
Будь спокоен, Габриэль: Франциск Лотарингский, герцог де Гиз, в любом деле горячо
поддержит тебя в твоей любви или в твоей ненависти. Ведь нами втайне движет либо
то, либо другое из этих чувств, верно же?
- Но, возможно, и то и другое, монсеньер.
- Ах, вот как? Но если так переполнена душа, как не излить ее перед другом?
- Беда моя в том, монсеньер, что я почти знаю, кого люблю, и совсем не знаю,
кого ненавижу.
- Правда? А вдруг у нас общие враги? Не замешался ли в их среду этот старый распутник
Монморанси?
- Вполне возможно, монсеньер, и если мои подозрения основательны... Однако сейчас
не обо мне идет речь, а о вас и о великих ваших замыслах. Чем могу я быть полезен
вам, монсеньер?
- Прежде всего тем, что ты прочтешь мне письмо моего брата, кардинала Лотарингского.
Распечатав и развернув письмо, Габриэль взглянул на него и возвратил бумагу герцогу:
- Простите, монсеньер, письмо написано особым шифром, я не сумею его прочитать.
- Ах, вон оно что!.. Значит, письмо это особенное, к нему нужна решетка... Подождите,
Габриэль.
Он отпер железный резной ларец, достал из него лист бумаги с расположенными в
определенном порядке прорезями и, наложив его на письмо кардинала, сказал Габриэлю:
- Возьмите теперь и читайте!
Тот, казалось, колебался. Тогда Франциск взял его за руку, пожал и повторил,
доверчиво глядя на молодого человека:
- Читайте же, мой друг. Виконт д'Эксмес прочитал вслух:
- "Господин мой, высокочтимый и знаменитый брат (когда же смогу я называть вас
коротко "государь")... "
Габриэль опять приостановился, а герцог улыбнулся:
- Вы удивлены, Габриэль, но, надеюсь, ни в чем не заподозрили меня. Да сохранит
господь корону и жизнь государю нашему Генриху Второму. Но трон французский - не
единственный на свете. Раз уж случай привел нас к полной откровенности, то я не
хочу ничего таить от вас и посвящу вас, Габриэль, во все мои замыслы и мечты.
Герцог встал и принялся расхаживать по шатру.
- Наш род, породнившийся со столькими королевскими домами, может, по-моему, притязать
на самые высокие посты в государстве. Но притязать - это еще ничего не значит...
Я же хочу добиться... Наша сестра - королева Шотландии; наша племянница Мария Стюарт
помолвлена с дофином Франциском; наш внучатый племянник герцог Лотарингский - будущий
зять короля... Итак, мы вправе притязать на Прованс и на Неаполь. Удовлетворимся
временно Неаполем. Разве эта корона не больше к лицу французу, чем испанцу? Для
чего я прибыл к Италию? Для того, чтобы взять ее. Мы в родстве с герцогом Феррарским,
в свойстве с Караффа, племянниками папы. Павел Четвертый стар; мой брат кардинал
Лотарингский наследует ему. Неаполитанский трон шатается, я взойду на него. Вот
отчего, свидетель бог, оставил я пойди себя Сиену и Милан и сделал бросок к Абруццо.
Это была великолепная мечта, но очень боюсь, что она пока останется только мечтою.
Вспомните, Габриэль, у меня не было и двенадцати тысяч солдат, когда я перешел Альпы.
Но семь тысяч солдат обещал мне герцог Феррарский, а Павел Четвертый и Караффа похвалялись,
что под их влиянием восстанет могущественная партия в Неаполитанском королевстве.
Они сами обязались помочь мне людьми, деньгами, снабжением - и не прислали ни единой
души, ни единого фургона, ни единого экю. Мои офицеры колеблются, мое войско ропщет.
Но все равно, я дойду до конца! Только крайняя необходимость заставит меня покинуть
эту землю обетованную, которую я попираю, и если я покину ее, то еще вернусь сюда,
еще вернусь!
Герцог топнул ногою о землю, словно для того, чтобы вступить во владение ею.
Его глаза сверкали. Он был великолепен.
- Монсеньер, - воскликнул Габриэль, - как я горжусь теперь тем, что смог принять
участие в столь славных начинаниях!
- А сейчас, - улыбнулся герцог, - получив от меня двойной ключ к этому письму
моего брата, вы сможете, полагаю, прочесть его и понять. Итак, я вас слушаю.
- "Государь!.." На этом слове я остановился, - заметил Габриэль. - "Должен сообщить
вам две дурные вести и одну хорошую. Хорошая состоит в том, что бракосочетание нашей
племянницы Марии Стюарт с дофином окончательно назначено на двадцатое следующего
месяца и будет торжественно отпраздновано в Париже. Первая дурная новость получена
сегодня из Англии. Туда прибыл Филипп Второй Испанский и повседневно уговаривает
супругу свою, королеву Марию Тюдор, которая слепо ему повинуется, объявить войну
Франции. Никто не сомневается, что это ему удастся вопреки интересам и воле английского
народа. Уже говорят об армии, якобы сосредоточенной на границе Нидерландов под командованием
герцога Филибера-Эммануила Савойского. В этом случае, дражайший брат мой, при том
недостатке людей, какой мы тут испытываем, король Генрих Второй вынужден будет отозвать
вас из Италии, и тогда планы наши относительно этой страны придется отложить...
Но, в конце концов, поймите, Франциск, что лучше отсрочить на время, чем потерять
навсегда. Опрометчивость и чрезмерный риск недопустимы. Сестра наша королева Шотландская
будет напрасно грозить Англии разрывом; поверьте, что Мария Английская, безумно
влюбленная в своего молодого супруга, не посчитается с такими угрозами, и действуйте
сообразно с этим!"
