- Что верно, то верно, - ответил король, - но тайный брак, заключенный без согласия
коннетабля и моего, не имеет законной силы, и если папа разрешит развод, то вы не
сможете, Диана, быть взыскательнее его святейшества. Итак, если это единственное
ваше возражение...
- Нет, есть и другое, отец.
- Послушаем же какое.
- Возражение состоит, отец, в том, что... что я люблю другого, - всхлипнула Диана
и, совсем смутившись, бросилась на шею королю.
- Вы любите, Диана? - удивился Генрих. - Как же зовут этого счастливца?
- Габриэль, государь!
- Габриэль... А дальше? - улыбнулся король.
- Я не знаю, как дальше, отец...
- Как же так, Диана? Помилосердствуйте, объяснитесь.
- Сейчас я вам все расскажу. Это любовь моего детства. Я с Габриэлем виделась
каждый день. Он был очень мил, храбр, красив, образован, нежен! Он называл меня
своей маленькой женушкой. Ах, государь, не смейтесь, это было глубокое и святое
чувство, первое, какое запечатлелось в моем сердце! И все же я позволила обвенчать
себя с герцогом Фарнезе, государь, и все оттого, что не сознавала, что делаю; оттого,
что меня к этому принудили, а я послушалась, как маленькая девочка. Затем я увидела,
почувствовала, поняла, в какой измене повинна я перед Габриэлем. Бедный Габриэль!
Расставаясь со мною, он не плакал, но какое страдание застыло в его взоре! Все это
оживало в моей памяти, когда, ведя затворническую жизнь в монастыре, я начинала
вспоминать свои детские годы. Так я дважды пережила дни, проведенные мною подле
Габриэля, - в действительности и в мечтах. А возвратившись сюда, ко двору, государь,
я не нашла никого, кто мог бы помериться с Габриэлем... И не Франциску, покорному
сыну надменного коннетабля, вытеснить из моей памяти нежного и гордого друга моего
детства. Поэтому теперь, когда я отдаю себе отчет в своих поступках, я буду верна
Габриэлю... до тех пор, пока вы не лишите меня свободы выбора, отец.
- Так ты с ним видалась после отъезда из Вимутье, Диана?
- Увы, не видалась, отец.
- Но ты хоть получала вести о нем?
- И вестей не получала. Узнала только от Ангеррана, что и он покинул наши места
после моего отъезда. Он сказал своей кормилице Алоизе, что вернется к ней не раньше,
чем станет грозным и прославленным воином, и чтобы она не беспокоилась о нем. С
этими словами он уехал, государь.
- И с тех пор его родные ничего о нем не слышали?
- Его родные? - повторила Диана. - Я знала только его кормилицу, отец, и никогда
не видела его родителей, когда с Ангерраном навещала его в Монгтомери.
- В Монтгомери! - воскликнул Генрих, побледнев. - Диана, Диана! Я надеюсь, что
он не Монтгомери? Скажи мне скорее, что он не Монтгомери!
- О нет, государь, тогда он жил бы, я думаю, в замке, а он жил в доме своей кормилицы
Алоизы. Но отчего вы так взволновались, государь? Что сделали вам графы Монтгомери?
Неужели они ваши враги? В нашем краю о них говорят только с почтением.
- Правда? - презрительно рассмеялся король. - Они мне, впрочем, ничего не сделали,
Диана, решительно ничего. Однако вернемся к твоему Габриэлю. Ведь ты его Габриэлем
назвала?
- Да...
- И у него не было другого имени?
- Я, по крайней мере, не знала другого. Он был сирота, как и я, и при мне никогда
не было разговора о его отце.
- Словом, у вас нет, Диана, другого возражения против намеченного вашего брака
с Монморанси, кроме давнишней вашей привязанности к этому молодому человеку, так?
- Но она заполняет все мое сердце, государь.
- Прекрасно, Диана, я бы, пожалуй, не пытался бороться с голосом вашего сердца,
если бы друг ваш был здесь и мы могли бы его узнать и оценить. И хотя, как я догадываюсь,
это человек сомнительного происхождения...
- Но ведь и в моем гербе есть полоса, ваше величество.
- Но у вас есть, по крайней мере, герб, сударыня, и соблаговолите вспомнить,
что для Монморанси, как и для дома де Кастро, великая честь открыть свои двери перед
моей узаконенной дочерью. А ваш Габриэль... Но речь не об этом. Для меня существенно
то, что он шесть лет не подавал о себе вестей. Быть может, он забыл вас, Диана,
и любит другую?
- О, государь, вы не знаете Габриэля! У него постоянное, верное сердце, и любовь
его погаснет только с жизнью.
- Хорошо, Диана. Вам изменить и впрямь мудрено, и вы правы, отрицая это. Но,
судя по всему, этот молодой человек ушел на войну. Разве не приходится считаться
с возможностью гибели на войне?.. Дитя мое, я огорчил тебя. Вот уже ты побледнела,
и глаза у тебя полны слез. Да, я вижу, твое чувство глубоко! Я мало видел примеров
подобного чувства и самой жизнью приучен не слишком-то доверять великим страстям,
но над твоею я шутить не стану и хочу отнестись к ней с уважением. Подумай, однако,
голубка моя, в какое трудное положение поставит меня твой отказ, и отказ ради чего?
Ради детской любви, предмет которой даже перестал существовать ради воспоминаний,
ради тени. Если я оскорблю коннетабля, взяв обратно свое обещание, он возмутится
не без основания, дитя мое, и, быть может, оставит свой пост. А тогда уже не я буду
королем, им будет герцог де Гиз. Пойми, Диана: из шести братьев Гизов первый, герцог,
возглавляет все военные силы Франции; второй, кардинал, управляет всеми ее финансами;
третий командует моими марсельскими галерами; четвертый сидит в Шотландии, а пятый
вскоре заменит Бриссака в Пьемонте. Таким образом, я, король, не могу располагать
в своем королевстве ни одним солдатом, ни одним экю без их согласия. Я говорю с
тобою откровенно, Диана, я объясняю тебе положение вещей. Я прошу, а мог бы приказывать.
Но мне гораздо приятнее положиться на твое собственное суждение. Я хочу, чтобы не
король, а отец склонил свою дочь посчитаться с его намерениями. И я добьюсь твоего
согласия, потому что ты добрая и преданная дочь. В этом браке - все мое спасение,
Диана: он усиливает Монморанси и ослабляет Гизов. Он уравновешивает обе чаши весов,
коромысло которых - моя королевская власть. Гизы будут менее горды, Монморанси более
предан... Ты не отвечаешь, Диана? Неужели ты останешься глуха к просьбам твоего
отца, который не неволит тебя, не тиранит, а, наоборот, принимает во внимание твои
чувства и только просит тебя не отказать ему в первой же услуге, которую ты можешь
ему воздать за то, что он сделал и еще сделает для твоего счастья? Ну что, Диана,
дочь моя? Ты согласна?
- Государь, - ответила Диана, - когда вы просите, вы в тысячекрат сильнее, чем
когда приказываете. Я готова пожертвовать собою ради ваших интересов, однако с одним
условием.
- С каким же, дитя мое?
- Этот брак состоится только через три месяца, а до тех пор я справлюсь о Габриэле
у Алоизы да и в других местах. Если его уже нет в живых, я буду знать наверняка,
а если он жив, я смогу попросить его вернуть мне слово.
- От всего сердца согласен, - обрадовался Генрих, - и должен заметить, что при
всем своем ребячестве ты все же довольно рассудительна. Итак, ты примешься за розыски
своего Габриэля, и я тебе даже, если нужно, помогу, а через три месяца ты обвенчаешься
с Франциском, к чему бы розыски ни привели, будь твой юный друг жив или мертв.
- Теперь уж я и сама не знаю, - скорбно поникла головой Диана, - чего мне больше
желать: жизни его или смерти.
"К счастью или к несчастью, придворная жизнь обломает ее", - улыбнувшись, подумал
король.
А вслух произнес:
- Пора теперь в церковь, Диана. Дайте мне руку, я провожу вас до большой галереи,
а после обеда увижу вас на состязаниях и карусели. И если вы не слишком на меня
сердитесь, соблаговолите рукоплескать ударам моего копья на турнире!
VII. "ОТЧЕ НАШ" ГОСПОДИНА КОННЕТАБЛЯ
В тот же день, после полудня, когда в Турнелле были в самом разгаре праздничные
состязания, коннетабль Монморанси допрашивал в Лувре одного из своих тайных агентов.
Шпион был среднего роста, несколько сутуловатый, смуглолицый, темноволосый, с черными
глазами и орлиным носом, с раздвоенным подбородком и оттопыренной нижней губой.
Был он разительно похож на Мартен-Герра, верного оруженосца Габриэля: те же черты,
тот же возраст, то же сложение.
- А как вы поступили с курьером, метр Арно? - спросил коннетабль.
- Монсеньер, я уничтожил его. Нельзя было иначе. Но произошло это ночью, в лесу
Фонтенбло. Убийцами сочтут разбойников. Я осторожен.
- Все равно, метр Арно, дело это опасное, и мне совсем не нравится, что вы так
легко пускаете в дело нож.
- Я не отступаю ни перед чем, когда служу вашей милости.
- Так-то оно так, но раз и навсегда зарубите себе на носу, метр Арно, что, если
попадетесь, я не стану вас спасать от петли, - сухо и презрительно произнес коннетабль.
- Будьте спокойны, монсеньер, я человек осмотрительный.
- Теперь посмотрим, что в письме.
- Вот оно, монсеньер.
- Распечатайте его, только не повредите печати, и прочитайте.
Метр Арно дю Тиль достал из кармана острый резец, тщательно срезал печать и развернул
письмо. Он взглянул прежде всего на подпись.
- Видите, монсеньер, я не ошибся. Это действительно письмо кардиналу Гизу от
кардинала Караффа, как мне по глупости признался бедняга курьер.
- Читайте же, пропади вы пропадом! - закричал Анн де Монморанси. Метр Арно начал:
"Монсеньер и дорогой соратник, сообщаю вам только три важные новости. Во-первых,
по вашей просьбе папа затянет по возможности дело о разводе и будет гонять по разным
конгрегациям Франциска де Монморанси, только что вчера приехавшего в Рим, а в заключение
откажет ему в ходатайстве".
- Pater noster! [Отче наш! (лат.)] - пробормотал коннетабль. - Сатана бы спалил
все эти красные мантии! [Красная мантия и красная шапка - одежда кардиналов]
"Во-вторых, - продолжал читать Арно, - господин герцог де Гиз, достославный брат
ваш, после взятия Кампли обложил Чивителлу. Но чтобы решиться послать ему людей
и провиант, которых он требует, - а это, вообще говоря, сделать нам очень нелегко,
- мы хотели бы, по крайней мере, быть уверены, что вы не отзовете его для кампании
во Фландрии, а такой слух здесь ходит. Сделайте так, чтобы он остался у нас".
- Advaniat regnum tuum, [Да приидет царствие твое (лат.)] - проворчал Монморанси.
- Мы примем свои меры, смерть и ад! Мы примем меры... вплоть до того, что призовем
во Францию англичан! Продолжайте же, во имя мессы!
"В-третьих, - продолжал шпион, - чтобы приободрить вас, монсеньер, и содействовать
вашим целям, извещаю вас о скором прибытии в Париж посланца вашего брата, виконта
д'Эксмеса, который доставит Генриху Второму знамена, захваченные во время итальянской
кампании. Он прибудет, надо думать, одновременно с этим письмом. Присутствие виконта
и славные трофеи, которые он преподнесет королю, несомненно помогут вам направить
в должную сторону ваши планы".
- Fiat voluntas tua! [Да исполнится воля твоя! (лат.)] - в ярости завопил коннетабль.
- Мы хорошо примем этого посланца преисподней! Доверяю его тебе, Арно. Все? В этом
проклятом письме больше ничего нет?
- Ничего, монсеньер, кроме приветствий и подписи.
- Хорошо. Как видишь, тебе предстоит работенка.
- Я только этого и желаю, монсеньер... Ну, разве еще немного деньжат, чтобы получше
справиться с заданием.
- Вот тебе сто дукатов, мошенник. С тобой всегда приходится раскошеливаться.
- У меня велики расходы на службе у вашей милости.
- Твои пороки обходятся тебе дороже служебных расходов, негодяй!
- О, как ошибается на мой счет монсеньер! Моя мечта - тихая, счастливая и зажиточная
жизнь где-нибудь в провинции вместе с женою и детьми. Хочется дожить свой век честным
отцом семейства!
- Добродетели сельской жизни! Ну что ж, исправься, отложи в сторону сколько-нибудь
дублонов, женись, и ты сможешь достигнуть тихого семейного счастья. Кто тебе мешает?
- Ах, монсеньер, непоседливость! Да и какая женщина за меня пойдет?
- Это верно. А в ожидании бракосочетания, метр Арно, запечатайте-ка хорошенько
это письмо и отнесите его кардиналу. Да измените свою наружность, поняли? И скажите,
что ваш товарищ, умирая, вам поручил...
- Монсеньер может положиться на меня. Подделанная печать и подмененный курьер
покажутся правдоподобнее самой правды.
- Ах, дьявольщина! - воскликнул Монморанси. - Мы забыли записать имя полномочного
представителя Гизов. Как его зовут?
- Виконт д'Эксмес, монсеньер.
- Да, да. Так запомни же, плут, это имя... Кто там смеет мне мешать?
- Простите, монсеньер, - торопливо отозвался адъютант коннетабля, входя в комнату,
- прибывший из Италии дворянин явился к государю от имени герцога де Гиза, и мне
показалось необходимым доложить вам об этом... тем более что он непременно хочет
повидать кардинала Лотарингского. Зовут его виконт д'Эксмес.
- Ты умно поступил, Гильом, - сказал коннетабль. - Приведи этого господина сюда.
А ты, метр Арно, спрячься за эту портьеру и воспользуйся случаем приглядеться к
человеку, с которым тебе, наверное, придется иметь дело. Я принимаю его для тебя,
гляди в оба.
- Кажется, монсеньер, - задумчиво ответил Арно, - я уже встречался с ним где-то
в пути. Но не мешает проверить... Виконт д'Эксмес?
Шпион проскользнул за портьеру. Гильом ввел Габриэля.
- Простите, - поклонился молодой человек старику, - с кем я имею честь говорить?
- Я коннетабль Монморанси. Что вам угодно, сударь?
- Еще раз прошу меня простить. Я имею поручение лично к государю.
- Государь сейчас не в Лувре, а в его отсутствие...
- Я разыщу или подожду его величество, - перебил его Габриэль.
- Его величество на празднике в Турнелле и вернется сюда не раньше вечера. Разве
вы не знаете, что сегодня празднуется свадьба монсеньера дофина?
- Знаю, монсеньер, мне об этом сообщили в пути. Но я проезжал через университет,
а не по улице Сент-Антуан.
- Тогда бы вам следовало держаться одного направления с толпою. Она привела бы
вас к государю.
- Но я еще не имею чести быть представленным государю. Для двора я чужой. В Лувре
я надеялся застать монсеньера кардинала Лотарингского. Я и просил доложить о себе
его высокопреосвященству и не знаю, почему это привели меня к вам, монсеньер.
- Господин кардинал, как лицо духовное, любит сражения воображаемые, а я, человек
военный, люблю только сражения настоящие. Вот почему я в Лувре, а господин кардинал
- в Турнелле.
- Так я, с вашего позволения, монсеньер, отправлюсь к нему в Турнелль.
