- Ах, племянник! - ответил Фонсека, который всегда называл меня так, а в последнее
время вообще начал ко мне относиться, словно я и в самом деле был его родственником.
- Аж, племянник, тяжелый случай! Но ты ее не знаешь - она из бесплатных клиентов.
Бедняжка из знатной семьи, пошла в монахини, принесла обет, и тут появляется щеголь,
тайно встречается с нею в монастыре, обещает на ней жениться, если она согласится
с ним бежать, и на самом деле устраивает какую-то комедию венчания, как она рассказывает,
и все прочее, Теперь он от нее сбежал, а она ждет ребенка. Но что самое страшное:
если она попадется в лапы к попам, ее ждет мучительная, медленная смерть - несчастную
замуруют в монастырскую стену. Она пришла ко мне посоветоваться и принесла вместо
платы свои серебряные побрякушки. Вот они.
- И вы их взяли? - Да, взял. Я всегда беру плату. Но я возместил их вес золотом.
А потом я указал ей укромное местечко, где она сможет спрятаться от попов и переждать,
пока охота за ней не кончится. Единственно, чего я не сделал, так это не сказал,
что ее любовник - самый последний из мерзавцев, когда-либо появлявшихся на улицах
Севильи. Но какой в этом толк? Она все равно его больше не увидит. Ты-ш-ш! Кажется,
пришла герцогиня, Это астрологический случай. Где гороскопы и жезл? Ага. А хрустальный
шар? Спасибо. Теперь прикрути лампы, дай мне вон ту книгу и исчезни! Я повиновался
и едва не столкнулся с массивной дамой, которая в сопровождении дуэньи боязливо
пробиралась по темному коридору для того, чтобы узнать будущее по звездам и заплатить
за это немало золотых песо.
Вид ее так меня насмешил, что я быстро позабыл о другой даме и ее горестях.
Теперь я должен рассказать о том, как я во второй раз встретился со своим двоюродным
дядюшкой и смертельным врагом Хуаном де Гарсиа.
Дня через два после того как я столкнулся с плачущей дамой под вуалью, я шел
около полуночи по окраинной улочке города, где почти не встречается прохожих. Появляться
одному в такое время в этом квартале весьма небезопасно, однако у меня было поручение
от моего хозяина, не терпевшее отлагательств. К тому же я не имел врагов и, наконец,
был вооружен: при мне была та самая шпага, что я отнял у де Гарсиа близ Дитчингема,
шпага, которой была убита моя мать и которой я надеялся отомстить ее убийце. В обращении
с этим оружием у меня к тому времени уже был изрядный опыт: каждый день я брал по
утрам уроки фехтования.
Выполнив поручение, я шел, не торопясь, домой, раздумывая о своей странной жизни,
столь отличной от моего детства, прошедшего в долине Уэйвни, и о многих прочих вещах.
Я думал о Лили, о том, что ее преследует мой братец Джеффри, понуждая выйти за него
замуж, и о том, сумеет ли она устоять перед его наглостью и волей своего отца. Так,
размышляя, дошел я до прохода в стене, за которым начинался спуск к берегу Гвадалквивира,
облокотился на гребень низкого парапета и невольно залюбовался красотой ночи.
Ночь была поистине прекрасна - я помню ее до сих пор. Те, кто знает Севилью,
могут подтвердить, что нет ничего восхитительнее вот такой августовской ночи, когда
над древним городом сияет луна, отражаясь в широких водах Гвадалквивира.
Пока я так стоял и любовался луной, снизу по ступенькам поднялся какой-то человек,
прошел за моей спиною и углубился в темноту улицы.
Сначала я не обратил на него внимания, но когда до меня донеслись голоса, оглянулся
и увидел, что мужчина разговаривает с женщиной; они встретились в верхней части
улочки, спускающейся к проходу в стене. Очевидно, это было любовное свидание. Подобные
вещи всегда интересны, особенно для того, кто молод, поэтому я с любопытством стал
наблюдать.
Вскоре я убедился, что любовники не проявляли друг к другу никакой нежности,
особенно мужчина. Он все время отстранялся и отступал назад, приближаясь ко мне,
словно спешил поскорее спуститься к лодке, на которой, по-видимому, приплыл. Меня
это удивило, потому что даже на расстоянии и при свете луны я разглядел, как хороша
его дама. Лица мужчины я не видел: он все время пятился, и широкополое самбреро
заслоняло его совершенно.
Постепенно они приблизились настолько, что я начал разбирать отдельные слова.
Кавалер все так же отступал, а дама следовала за ним и умоляла: - Нет, не верю,
ты не покинешь меня! Ты ведь взял меня в жены, ты клялся, обещал... Неужели у тебя
хватит духу бросить меня после этого? Я отказалась для тебя от всего! Мне грозит
опасность. И ведь я...
Тут она перешла на шепот, и я не расслышал последних слов.
- Восхитительная! - заговорил мужчина. - Я обожаю тебя по-прежнему, но мы должны
на время расстаться. Не жалуйся, Изабелла, ты и так мне многим обязана. Я вытащил
тебя из могилы, я научил тебя жить и любить. С твоими достоинствами и твоими прелестями
ты, конечно, сумеешь извлечь пользу из этой науки. Я не могу тебе дать денег, потому
что у меня нет лишних, но я дал тебе опыт, который стоит дороже. Сердце мое разрывается,
ибо нам придется ненадолго проститься. Но, как говорят:
Там, где солнце ярче, Поцелуи жарче!..
- А я, пока...
Но тут мужчина снова понизил голос, и больше я ничего не смог разобрать.
Когда он заговорил впервые, дрожь пронизала меня с головы до ног. Эта сцена сама
по себе была достаточно трагичной, но взволновала меня не она, а голос, этот голос!
Он напомнил мне... нет, я, наверное, просто ослышался! - О, не будь таким жестоким!
- воскликнула дама. - Неужели ты оставишь меня одну, зная, в каком я положении и
какая опасность мне угрожает? Умоляю, возьми меня с собою, Хуан! С этими словами
она схватила его за руку и прильнула к нему. Мужчина довольно грубо оттолкнул ее,
но тут широкополая шляпа свалилась от толчка, и луна осветила его лицо. Это был
Хуан де Гарсиа собственной персоной.
Ошибиться я не мог. То же самое, жестокое, изрезанное морщинами лицо, шрам на
высоком лбу, тонкогубый язвительный рот, остроконечная бородка.
Случай снова свел нас, и теперь-то я его убью или он убьет меня.
Сделав три шага вперед, я обнажил шпагу и остановился прямо перед ним.
- Что такое? - воскликнул он, в изумлении отступая назад. - Похоже, у тебя, голубка,
есть телохранитель! Что угодно сеньору? Может быть, сеньор явился на защиту опечаленной
красотки? - Хуан де Гарсиа, я явился, чтобы отомстить за убитую женщину. Может быть,
вы помните берег реки, далеко отсюда, в Англии, где вы встретили одну знакомую вам
даму и оставили ее мертвой? Если вы забыли, то, может быть, вспомните хотя бы эту
шпагу, которой я вас убью! И с этими словами я взмахнул над головой некогда принадлежавшей
ему шпагой.
- Матерь божья! Тот самый английский парень...
Но тут он остановился.
- Да, я Томас Вингфилд, который избил вас и связал. Теперь я хочу исполнить свою
клятву и довершить то, что начал тогда. Защищайтесь, Хуан де Гарсиа, иначе я заколю
вас на месте! Сегодня эти слова, произнесенные самым решительным и мрачным тоном,
кажутся мне какими-то театральными, но когда де Гарсиа их услышал, он сразу стал
похож на затравленного волка. Я видел, что он не хочет драться, и не из трусости,
ибо, надо отдать ему справедливость, он не был трусом, а из суеверия.. Как я узнал
позднее, он боялся со мной драться, ибо считал, что ему суждено умереть от моей
руки. Именно поэтому он и пытался убить меня, когда встретился со мной в первый
раз.
- Дуэль имеет свои законы, сеньор, - галантно возразил де Гарсиа. - Драться без
секундантов, да еще в присутствии женщины не принято. Если вы полагаете, что я вас
чем-то оскорбил, хоть я по правде не понимаю, о чем идет речь, и не знаю имени,
которым вы меня называете, я встречусь с вами в другой раз, где и когда вам будет
угодно.
В продолжение всей этой речи он озирался, пытаясь найти путь к отступлению. Но
я его оборвал: - Мне угодно встретиться с вами сейчас. Защищайтесь или я вас заколю!
Тогда он обнажил свою шпагу, и мы сошлись.
Схватка была отчаянной. Звон стали огласил всю тихую улочку. Искры так и сыпались
от сталкивающихся клинков. Сначала преимущество было на стороне де Гарсиа, потому
что ярость ослепляла меня, но постепенно я взял себя в руки и начал драться увереннее.
Я хотел его убить, и я знал, что убью его, если нам ничто не помещает. Он был более
искусным дуэлистом, чем я. До нашей встречи близ Дитчингема я вообще не видел испанской
шпаги, но на моей стороне были справедливость и молодость, стальная рука и ястребиный
глаз.
Медленно, шаг за шагом, я теснил его, и чем увереннее и опаснее становились мои
выпады, тем беспорядочнее он защищался. Я уже дважды ранил его, один раз в лицо,
и прижал спиной к стене прохода, спускавшегося к реке. Он больше не нападал, только
отбивал мои выпады. И в эту минуту, когда победа была уже в моих руках, случилось
несчастье. Женщина, которая до сих пор стояла в стороне, со страхом наблюдая за
нами, увидела, что ее неверному любовнику угрожает смертельная опасность, и вцепилась
в меня сзади, испуская пронзительные крики о помощи! Я мгновенно стряхнул ее, но
де Гарсиа успел воспользоваться своим преимуществом: сделав подлый выпад, он почти
проткнул мое правое плечо.
Теперь мне в свою очередь пришлось перейти к обороне, защищая свою жизнь.
Крики женщины привлекли внимание стражников, они неожиданно появились из-за угла,
свистками призывая подмогу. Увидев их, де Гарсиа быстро отступил, повернулся и побежал
вниз по проходу к реке. Дама тоже куда-то исчезла, и я остался один.
Стража приближалась. Капитан с фонарем в руке уже устремился ко мне, чтобы схватить
меня. Рукояткой шпаги я ударил по фонарю, фонарь упал на мостовую, разбился и запылал,
как костер.
После этого я, в свою очередь, повернулся и бросился бежать, потому что мне вовсе
не улыбалось предстать перед городским судом за ночную драку. Но, спасаясь от стражи,
я совсем забыл, что и враг мой тоже сбежал! Трое стражников погнались было за мной,
однако они были слишком тучными и скоро выбились из сил: пробежав с полмили, я от
них отделался.
Остановившись, чтобы перевести дыхание, я только тут вспомнил о де Гарсиа.
Где его теперь искать? Сначала я хотел вернуться, однако сообразил, что на прежнем
месте его уже, конечно, нет, а меня стража может схватить, опознав по свежей ране,
К тому же и рана начала давать о себе знать. Поэтому я повернулся и побрел домой,
проклиная свою судьбу, женщину, которая вцепилась в меня как раз тогда, когда я
уме был готов нанести смертельный удар, а заодно и свое неумение драться. Удар следовало
нанести раньше! Дважды я мог это сделать и дважды не решался из-за излишней осторожности.
Я хотел бить только наверняка, и вот упустил такой случай! Кто знает, когда еще
он повторится? Как я теперь найду де Гарсиа в этом огромном городе? Мне только сейчас
пришло в голову, что он наверняка скрывается здесь под вымышленным именем, как тогда
в Ярмуте. Горько мне было думать о том, что отмщение было так близко, и я снова
сплоховал.
Добравшись, наконец, до дому, я решил обратиться за помощью к моему хозяину дону
Андресу. До сих пор я ему об этом деле не говорил, потому что всегда предпочитал
действовать самостоятельно, и он даже ничего не знал о моем прошлом. Но сейчас я
прямо отправился в комнату, где он обычно принимал пациентов. Оказалось, однако,
что Фонсека лег спать и просил его не будить, потому что чувствовал себя нездоровым...
Поэтому я кое-как сам перевязал рану и тоже улегся в постель, весьма недовольный
собой и своим невезением.
Утром я зашел в комнату моего хозяина. Он не вставал с постели из-за внезапных
болей, послуживших началом болезни, которая свела его в могилу.
Когда я начал приготовлять для него лекарство, он заметил, что я плохо владею
правой рукой, и спросил, что случилось. Воспользовавшись случаем, я решил ему все
рассказать.
- Хватит ли у вас терпения выслушать мою историю? - спросил я. - Мне нужна ваша
помощь.
- А, обычный случай, - ответил он. - Врач не может исцелиться сам.
Говори, племянник, я слушаю.
Тогда я присел к нему на кровать и поведал обо всем без утайки. Я рассказал ему
историю знакомства матери и отца, рассказал о своем детстве, о том, как де Гарсиа
убил мою мать, и о том, как я поклялся ему отомстить.
Напоследок я описал все, что случилось прошлой ночью, когда мой враг ускользнул
от меня. Пока я говорил, Фонсека, закутанный в богатый мавританский халат, сидел
в кровати, поджав ноги, опираясь подбородком на колени, и пристально разглядывал
мое лицо своими проницательными глазами.
Но пока я не замолчал, он не произнес ни слова, не сделал ни единого жеста.
- Ну и дурень же ты, племянничек! - заговорил он наконец. - Причем редкостный
дурень! Обычно юнцы грешат излишней поспешностью, а ты поплатился из-за чрезмерной
осторожности. Из-за этой сверхосторожности ты упустил удобный скучай во время поединка
прошлой ночью, из-за нее ты ничего не рассказал мне раньше я упустил еще лучшую
возможность. Неужели ты не знаешь, что я не раз помогал в подобных делах совершенно
чужим людям и никогда не выдавал их секретов? Почему же ты не посоветовался со мной?
- Не знаю, - пробормотал я. - Мне хотелось сначала попытаться самому...
- Гордыня до добра не доводит! А теперь слушай мена, племянник. Если бы я узнал
эту историю месяц назад, де Гарсиа был бы сейчас уже мертв. Он умер бы самой жалкой
смертью, и не от твоей руки, а от руки закона. Я знаком с этим человеком со дня
его рождения и знаю о нем вполне достаточно, чтобы дважды его повесить. Для этого
мне стоило только заговорить. Больше того. Я знал твою мать, мой мальчик, и теперь-то
я понимаю, почему твое лицо сразу показалось мне знакомым: ты на нее очень похож.
Ведь это я подкупил стражников инквизиции, чтобы они выпустили твоего отца, хотя
его самого я так и не видел. И побег к Англию подготовил тоже я. Что касается де
Гарсиа, то я раз пять держал его в своих руках, и каждый раз он носил другое имя.
Однажды он сам явился ко мне в качестве клиента, но я не захотел пачкать руки и
не взялся за ту мерзость, которую он мне предлагал сделать. Де Гарсиа самый грязный
из всех известных мне негодяев Севильи, а этим уже сказано многое. Но в то же время
он самый умный и самый мстительный. Он погряз в пороках, и на совести у него не
одна загубленная душа. Но все его злодеяния не принесли ему ничего: до сих пор он
остается безвестным проходимцем и живет вымогательством или за счет какой-нибудь
женщины, которую грабит на досуге. Подай мне мои книги вон из того сундука, и я
тебе расскажу, кто такой твой де Гарсиа.
Я повиновался и передал ему несколько тяжелых пергаментных томов, каждый из которых
был завернут в тонкую кожу. Страницы томов покрывали шифрованные записи.
