Я не помню, как мы поднялись на палубу. Помню только, что я свалился в тени под
навесом из парусины и принялся пить и пить воду, которую мне подавали кружку за
кружкой. Наконец мне удалось утолить жажду, но тут я почувствовал такую тошноту
и головокружение, что уже не мог проглотить ни кусочка пищи, хотя мне ее сунули
прямо в руки. В этот момент я, по-видимому, потерял сознание, потому что когда я
очнулся, солнце уже стояло прямо над головой.
Я думал, что все еще сплю. Почему-то мне слышался знакомый и ненавистный голос,
но в действительности я был под навесом один: вся команда корабля столпилась на
носу вокруг лежащего на палубе человека.
Рядом со мной стояли большое блюдо с едой и фляга, полная крепкого вина. Почувствовав
прилив сил, я с жадностью принялся есть я пить, пока не насытился.
Тем временем матросы на носу корабля подняли лежавшего там человека и выбросили
его за борт. Я успел заметить, что кожа у него была черная.
Затем трое мужчин - по одежде я принял их за офицеров - направились ко мне, и
я поднялся на ноги, чтобы их приветствовать.
- Сеньор, - проговорил мягким и вежливым тоном самый высокий офицер, - разрешите
поздравить вас с чудесным...
Но тут он внезапно умолк.
Неужели я все еще бредил? Голос был мучительно знакомый! Я поднял глаза, взглянул
в лицо мужчины и увидел перед собой Хуана де Гарсиа! Но он в свою очередь тоже узнал
меня.
- Карамба! - воскликнул де Гарсиа. - Какая встреча! Приветствую вас, сеньор Томас
Вингфилд. Смотрите, друзья, кого мы выудили из моря! Этот молодой человек не испанец,
он английский шпион! Последний раз мы с ним встретились на улице в Севилье, где
он пытался убить меня, потому что я хотел выдать его властям. А теперь он очутился
здесь. Только вот с какими целями? Об этом следует спросить у него.
- Это ложь, - возразил я. - Я не шпион, и в эти моря меня привело мое личное
дело. Я хотел найти вас.
- Ну что же, это вам удалось, вполне удалось. Только не слишком ли велика удача,
сеньор? А теперь отвечайте, правда ли, что вас зовут Томас Вингфилд и что вы англичанин?
- Это правда, но я...
- Минутку! Почему же тогда ваш дружок священник сказал мне, что на "Las Сinque
Llagas" вы плыли под именем д'Айла? - У меня были на то причины, Хуан де Гарсиа.
- Вы ошиблись, сеньор. Меня зовут Сарседа, и мои товарищи могут это подтвердить.
Когда-то я знавал одного дворянина по имени де Гарсиа, но он давно умер.
- Ты лжешь - воскликнул я, но в этот миг один из приятелей де Гарсиа ударил меня
прямо в лицо.
- Потише, любезный, - остановил его де Гарсиа. - Не пачкай руки об эту крысу.
А если уж хочешь бить, то возьми лучше палку. Вы слышали, друзья, он признался,
что плыл под чужим именем и что на самом деле он англичанин, один ив врагов нашей
родины. Могу добавить, что я лично знаю его, как шпиона, который уже покушался на
убийство, - в этом даю вам мое честное слово. А теперь, сеньоры, поскольку мы представляем
здесь его величество короля и облечены всей полнотой власти, нам надлежит вынести
ему приговор. Но чтобы никто не подумал, что я могу погрешить против закона из-за
того, что эта английская собака обозвала меня лжецом, я предоставляю судить его
вам.
Я снова попытался заговорить, но испанец, тот самый, что меня ударил, подлец
с жестоким лицом бандита, выхватил шпагу и поклялся, что если я еще раз открою рот,
он проткнет меня насквозь. После этого я предпочел молчать.
- Этот англичанин неплохо будет выглядеть на рее! - проговорил все тот же испанец.
Де Гарсиа с безразличным видом мурлыкал какой-то мотивчик. Он посмотрел вверх
на мачту, потом на мою шею, улыбнулся, и его взгляд, полный ненависти, обжег меня,
словно огнем.
- У меня есть предложение получше, - вступился третий офицер. - Если мы его повесим,
могут пойти разговоры. Но даже в лучшем случае мы все равно лишимся хорошего барыша.
А парень сложен неплохо и протянет в рудниках не один год. Предлагаю продать его
вместе с остальным грузом. А если вы против, я куплю его сам; мне такие в моем поместье
пригодятся! При этих словах лицо де Гарсиа слегка побледнело. Ему, конечно, хотелось
отделаться от меня раз и навсегда, но из осторожности он счел более разумным не
возражать.
- Что касается меня, - проговорил он, деланно позевывая, - то я не против. Бери
его хоть даром, друг мой! Только смотри за ним получше, не то он воткнет тебе стилет
в спину.
Офицер расхохотался и ответил: - Вряд ли у него будет такая возможность! Я в
рудники не спускаюсь, а нашему голубчику придется провести остаток своих дней на
глубине ста футов под землей. Да и теперь, я думаю, тебе будет лучше внизу, англичанин!
Офицер окликнул матроса и приказал ему принести кандалы, снятые с мертвеца. Меня
обыскали, отняли у меня все золото - то немногое, что со мной оставалось, набили
мне на ноги цепь, соединенную с кольцом на шее, и потащили к трюму. Но прежде чем
я туда попал, я уже догадался, что представлял собой груз этого корабля. Он вез
рабов, захваченных на Фернандине - так испанцы называют остров Кубу. Он вез их для
продажи на Эспаньолу. И я был теперь одним из этих рабов.
Не знаю, как описать все ужасы трюма, в который меня привели. Он был низким,
не более шести футов в высоту, и рабы в кандалах лежали прямо на дне судна, в затхлой
трюмной воде. Их было здесь так много, что они могли только лежать, прикованные
цепями к кольцам, ввинченным во внутреннюю обшивку бортов. В общей сложности неделю
тому назад сюда впихнули не менее двухсот мужчин, женщин и детей, но теперь рабов
стало меньше. Уже умерло человек двадцать, и это считалось немного, потому что обычно
испанцы заранее списывают в убыток треть или даже половину "товара" своей дьявольской
торговли.
Когда я очутился в трюме, мной овладела смертельная слабость. Я и так был едва
жив, и меня окончательно доконали ужасные звуки, отвратительная вонь и то что предстало
передо мной при свете фонарей моих тюремщиков, тускло мерцавших в трюме, куда не
проникали ни свет, ни воздух. Не обращая на это внимания, мои провожатые потащили
меня вперед, и вскоре я уже стоял, прикованный к цепи посреди темнокожих мужчин
и женщин. Ноги мои были в трюмной воде.
Испанцы удалились, с издевкой бросив мне на прощание, что для англичанина и такая
постель слишком хороша. Некоторое время я крепился, потом сон или обморок пришли
мне на помощь, и я погрузился во мрак.
Так миновали сутки.
Когда я снова открыл глаза, рядом со мной стоял с фонарем тот самый испанец,
которому меня продали или просто отдали, и следил за тем, как сбивают кандалы с
темнокожей женщины, прикованной к моей цепи. Она была мертва; при свете фонаря я
успел разглядеть, что умерла она от страшной болезни, с которой мне до сих пор не
приходилось встречаться. Впоследствии я узнал, что она называется "черной рвотой".
Женщина оказалась не единственной ее жертвой: я насчитал еще двадцать трупов. Их
вытащили из трюма один за другим. Многие другие рабы тоже были больны.
Испанцы казались весьма встревоженными. Они ничего не могли поделать с ужасной
болезнью и решили только очистить трюм и проветрить его, оторвав несколько досок
палубного настила над нашими головами. Если бы они этого не сделали, мы наверняка
погибли бы все. Я уверен, что избежал заразы лишь потому, что самое широкое отверстие
в палубе оказалось прямо надо мной, и когда я выпрямился, насколько позволяла цепь,
я мог дышать сравнительно чистым воздухом.
Раздав нам воду и пресные лепешки, испанцы ушли. Воду я с жадностью выпил, но
лепешки есть не смог, потому что они оказались заплесневелыми.
То, что я видел и слышал вокруг было так жутко, что не хочется об этом писать.
Солнце нагревало палубу, и мы изнемогали от страшной жары.
Чувствовалось, что судно неподвижно: я понял, что ветра нет и мы дрейфуем.
Поднявшись на ноги, я уперся пятками в стрингер - продольное крепление корабля,
а спиной - о борт. В таком положении мне были видны ноги тех, кто проходил по палубе.
Внезапно перед моими глазами проплыла сутана священника. Я подумал, что, наверное,
это мой попутчик, с которым мы спаслись после кораблекрушения, и постарался привлечь
его внимание.
После нескольких попыток мне это удалось. Как только священник понял, кто находится
в трюме, он прилег на палубу словно для того, чтобы отдохнуть, и мы немного поговорили.
Священник сказал, что на море штиль, как я и предполагал, и что на корабле свирепствует
мор, уложивший уже треть команды. Он прибавил, что их поразила небесная кара за
жестокость и злодеяния.
На это я ему ответил, что кара небесная постигла не только захватчиков, но и
захваченных, и спросил, где сейчас де Гарсиа, или, как его здесь называют, Сарседа.
Священник сообщил мне, что сегодня утром он заболел. Новость эта несказанно обрадовала
меня, потому что если я ненавидел де Гарсиа и раньше, то легко представить, как
возненавидел я его теперь.
После этого священник ушел, но скоро вернулся. Он принес мне воды с лимонным
соком, которая показалась мне божественным нектаром, хорошей пищи и фруктов, Все
это он передал мне сквозь отверстие в палубе. С большим трудом я подхватил еду своими
закованными руками и тотчас съел все до крошки. Затем священник удалился, к вящему
моему огорчению. Причину его ухода я узнал только на следующее утро.
Прошел день, за ним - бесконечно длинная ночь. Наконец в трюме снова появились
испанцы. На сей раз им пришлось вытащить сорок трупов, а больных за это время стало
еще больше. Когда испанцы ушли, я опять встал на ноги и начал поджидать моего друга
священника. Но я ждал напрасно; он так и не появился.
12. ТОМАС НА БЕРЕГУ
Я простоял больше часа и едва не свернул себе шею, высматривая своего благодетеля.
Наконец, когда я уже готов был упасть на дно трюма, потому что не мог больше держаться
в таком скрюченном положении, в отверстии между досками мелькнул край женского платья.
Я узнал одежду одной из дам, что была с нами в лодке.
- Сеньора! - зашептал я. - Ради бога, выслушайте меня! Это я, д'Айла! Я здесь,
среди рабов, меня заковали в цепи.
Женщина вздрогнула, но потом так же, как священник, присела на палубу, и я рассказал
ей об ужасах трюма я о том, как я попал в такое положение, не зная, что ей уже все
известно.
- Увы, сеньор, - ответила она мне, - наши дела немногим лучше.
Страшный мор губит всех. Шесть матросов уже умерли, а тех, кто хрипит в агонии,
- еще больше. Лучше бы нам тогда утонуть вместе со всеми! Мы спаслись от моря, а
попали прямо в ад.
Моя мать скончалась, мой маленький братишка умирает.
- Где священник? - спросил я.
- Он умер этим утром; его только что сбросили в море. Перед смертью он рассказал
мне о вас и просил помочь вам, если будет возможно. Но он уже говорил совсем несвязно,
и я подумала, что он бредит. К тому же, чем я могу вам помочь? - Может быть, вы
сумеете раздобыть мне еду и питье, - ответил я. - Жаль нашего друга, упокой господи
его душу. А что капитан Сарседа? Он уже умер? - Нет, сеньор, он единственный, кому
удалось побороть заразу, и теперь он поправляется. Простите, я должна идти к своему
брату. Еду я вам сейчас принесу.
Она ушла, по скоро вернулась с пищей и флягой вина, спрятанной в складках одежды.
Я снова насытился, благословляя ее доброту.
Так эта женщина кормила меня два дня, принося еду по ночам. На вторую ночь она
сказала, что ее маленький брат умер, а из команды осталось всего пятнадцать здоровых
матросов и один офицер. Сама она чувствовала, что заболевает. Еще она сказала, что
запасы воды на судне подходят к концу, а пищи не осталось. После этого я ее уже
больше не видел и думаю, что она тоже умерла, Через двадцать часов после ее последнего
посещения я сам покинул проклятый корабль.
Целый день никто не заходил в трюм, чтобы накормить рабов или хотя бы присмотреть
за ними. Впрочем, большинство из них уже не нуждалось ни в каком присмотре. Лишь
немногие еще оставались в живых, но и те, насколько я мог рассмотреть, были поражены
болезнью. Сам я так и не заразился, наверное, потому, что отличался в те дни силой
и завидным здоровьем, спасавшим меня от всяких простуд и недомоганий. К тому же
пища моя была много лучше. Но я чувствовал, что долго мне не протянуть. Закованный
в цепи среди мертвецов чудовищного плавучего гроба, я мечтал о смерти, как о сладком
избавлении от всех этих ужасов и страданий.
Так прошел еще один день, такой же удушающе жаркий. За ним наступила ночь, наполненная
дикими воплями и хрипением умирающих. Но мне все же удалось заснуть, и во сне я
бродил с любимой по берегу родного Уэйвни.
Под утро меня разбудил лязг железа. Открыв глава, я увидел, что несколько испанцев
при свете фонарей сбивают оковы со всех рабов подряд - и с мертвых, и с живых. Освободив
тело раба от цепей, они накидывали на труп или на умирающего веревочную петлю, а
затем те, кто был наверху, вытаскивали его через люк на палубу. После этого за бортом
слышал я тяжелый всплеск, завершавший дело. Я понял, что испанцы решили выбросить
всех рабов в море из-за нехватки воды и в надежде, что это, может быть, спасет от
заразы тех, кто еще оставался в живых.
Испанцы подходили ко мне все ближе. Скоро между ними и мной осталось только два
темнокожих раба, один мертвый, а второй живой; после них шла моя очередь. Зная,
какая незавидная участь меня ожидает, я начал раздумывать, что делать дальше: сказать
им, что я здоров, что болезнь меня не тронула, и вымолить себе жизнь, или покориться
и оказаться за бортом? Мне очень хотелось жить, но уже по тому, что я принял решение
не делать ни малейших усилий и встретить смерть, как милосердную избавительницу,
можно судить, насколько я исстрадался телом и ослаб духом от пережитых ужасов. К
тому же я знал, что любая моя попытка сохранить жизнь заранее обречена на неудачу.
Испанские моряки обезумели от страха и думали только о том, чтобы поскорее избавиться
от рабов, которые требовали воды и, самое главное, были, по их мнению, источником
заразы. Поэтому я прочел все молитвы, какие только мог вспомнить, и приготовился
к смерти. Но как ни тверда была моя душа, бедная плоть содрогалась, устрашенная
близким концом и тем неизведанным, что ее ожидало после.
Но вот, отправив наверх моего еще живого товарища по несчастью, прикованного
со мной рядом, испанцы взялись за меня. Полуголые матросы трудились ожесточенно,
стараясь поскорей разделаться с ненавистной работой. Они обливались потом и, чтобы
не упасть в обморок, то и дело подкреплялись глотками виноградной водки.
- Этот тоже еще жив и, похоже, не болен, - проговорил один моряк, сбивая с меня
кандалы.
