Все это я хорошо запомнил, хотя и не имел времени как следует рассмотреть, потому
что едва мы достигли верхней площадки, как меня схватили и поставили на жерновообразный
камень. Здесь на меня надели кожаный пояс, привязанный к медному кольцу веревкой
как раз такой длины, чтобы я мог свободно перебегать с края на край камня, но не
дальше. Затем мне сунули в руки копье с кремневым наконечником, раздали такие же
копья двум обреченным индейцам, которые шли следом за мной, и знаками приказали
начать бой: индейцы должны были нападать, а я - защищать свой камень.
Я подумал, что если мне удастся сразить этих двух несчастных, может быть, меня
помилуют, и приготовился убить ни в чем не повинных людей ради спасения своей собственной
жизни. Верховный жрец подал знак, приказывая индейцам напасть на меня, однако оба
они были настолько испуганы, что не двинулись с места. Тогда жрецы принялись хлестать
их кожаными бичами, и несчастные устремились ко мне, крича от боли. Один из индейцев
первым достиг камня. Я ударил и пронзил копьем его руку. Выронив свое оружие, он
отскочил в сторону, и второй индеец последовал за ним. Они не хотели сражаться,
и никакие удары бичей уже не могли их заставить напасть на меня.
Видя, что мужество окончательно покинуло пленников, жрецы решили с ними разделаться.
Под громкое пение и музыку они подтащили раненого мной индейца к черному мраморному
столу - я уже понял, что это был жертвенный камень - и опрокинули его на выпуклую
верхнюю площадку грудью вверх. Пять жрецов вцепились в несчастного: один держал
его за голову, двое за руки и двое за ноги. Затем к нему приблизился верховный жрец,
облаченный в багряное одеяние, тот самый, что считал удары моего сердца. Пробормотав
какое-то заклинание, он взметнул _и_т_ц_т_л_и_ - изогнутым ножом из вулканического
стекла, одним ударом вспорол грудь бедного индейца и совершил древний обряд жертвоприношения
солнцу.
В это мгновение вся стоявшая внизу многочисленная толпа, перед глазами которой
разыгрывали этот кровавый спектакль, простерлась ниц и лежала на земле до тех пор,
пока сердце жертвы не опустили на золотое блюдо перед богом Уицилопочтли. Затем
страшные жрецы бога набросились на тело жертвы. С дикими криками они дотащили его
до края верхней площадки пирамиды, или, правильнее, _т_е_о_к_а_л_л_и_, и швырнули
вниз так, что оно покатилось по крутому склону. У подножия теокалли труп подхватили
какие-то ожидавшие этого момента люди и унесли. В то время я еще не знал, для чего
он им нужен.
Тотчас вслед за первой жертвой последовала вторая, и снова толпа на площади благоговейно
простерлась ниц. Затем наступил мой черед. Когда жрецы схватили меня, все смешалось
перед моими глазами, и я пришел в себя уже на проклятом жертвенном камне. Повиснув
на моих руках и ногах и оттягивая назад голову, жрецы не давали мне шевельнуться.
Я лежал на спине, выпятив грудь колесом, так, что туго натянутая кожа на ней едва
не лопалась, как на барабане. А надо мной стоял сам дьявол в образе человеческом
со стеклянным ножом в руке. Никогда не забуду я ни его свирепого лица, искаженного
жаждой крови, ни его сверкающих из-под сальных косиц глазок. Откидывая назад свисающие
на лоб пряди, жрец медлил. Он примеривался не спеша, покалывая меня ножом в то место,
куда хотел нанести удар. Казалось, прошла целая вечность, пока я лежал так, вздрагивая
от каждого укола, но вот, наконец, _п_а_б_а_ решился и взмахнул ножом.
Словно сквозь туман, я видел, как стремительно опускался нож.
Последний мой час пробил! Но в этот миг чья-то рука перехватила руку жреца на
полдороге, и я услышал тихий голос.
Ка видно, то, что он говорил, пришлось жрецу не по вкусу.
Пронзительно взвыв, он рванулся, чтобы заколоть меня, но та же рука снова перехватила
нож на лету. Жрец ушел в храм Кецалькоатля, а я так и остался распростертый на жертвенном
камне, испытывая муки тысячи смертей. Почему меня не убили сразу? Неужели они еще
будут меня пытать перед смертью? Одна эта мысль была для меня ужаснее всех агоний.
Я лежал на проклятом черном камне, и лучи солнца жгли мою обнаженную грудь. Снизу
доносился отдаленный гул многотысячной толпы. И пока я лежал на этом ужасном ложе,
казалось, вся моя жизнь пронеслась перед моими глазами. Я вспомнил тысячи давно
забытых мелочей, вспомнил далекое детство, мою клятву, прощальный поцелуй и последние
слова Лили, вспомнил, какое лицо было у де Гарсиа, когда меня бросили в море, вспомнил
смерть Изабеллы де Сигуенса, и последняя смутная мысль моя была горестным удивлением:
почему, почему служители всех богов так жестоки?! Но вот снова послышался звук шагов,
и я поспешно закрыл глаза. Я больше не в силах был видеть этот страшный нож! Однако
прошло мгновение, еще мгновение, еще, а удара все не было. Вместо этого меня внезапно
отпустили и поставили на ноги, хотя я думал, что ноги уже мне больше никогда не
понадобятся, а затем довели до края площадки, потому что сам идти я не мог. Тут
мой жрец-палач, прокричав собравшейся у подножия теокалли толпе какие-то слова,
заставившие ее зашуметь, как лес от порыва ветра, обнял меня окровавленными руками
и поцеловал в лоб.
Только теперь я заметил, что рядом со мной стоят захвативший меня в плен касик,
величественный и невозмутимый, с вежливой улыбкой на лице.
Улыбаясь, он отдал меня жрецам и теперь все с той же улыбкой вырвал из их рук.
Мне помогли омыться, снова одели, ввели в святилище Кецалькоатля и поставили
перед ужасным изваянием этого божества. Пока жрецы бормотали свои молитвы, я стоял
неподвижно, не в силах оторвать взгляда от золотого блюда, на котором уже должно
было бы лежать мое сердце. Затем поддерживая с двух сторон, мне помогли спуститься
по огибающей пирамиду лестнице к подножию теокалли, где касик взял меня за руку
и повел сквозь толпу. Я заметил, что теперь индейцы смотрят на меня с непонятным
благоговением.
Первым человеком, встретившим нас в доме касика, была Марина: она обратилась
ко мне с какими-то ласковыми словами, но я их не понял. Меня отпустили в мою комнату,
и здесь я провел остаток дня, совершенно измученный пережитым волнением. Поистине
я попал в страну сатаны! А теперь время рассказать о том, как мне удалось спастись
от жертвенного ножа. Мне помогла Марина. Я приглянулся ей, и она сжалилась над моей
страшной участью. Обладая живым умом, Марина сумела избавить меня от смерти.
Когда я уже шел к жертвенному камню, она обратилась к своему хозяину касику и
напомнила ему, что император Анауака Монтесума, обеспокоенный появлением теулей
или испанцев, как известно, не раз выражал желание увидеть одного из них. Марина
сказала, что я, несомненно, теуль, и Монтесума наверняка разгневается, если меня
принесут в жертву в этом отдаленном городе, вместо того чтобы сначала показать ему,
а уж потом, если он пожелает, покончить со мной в столице. Касик ей ответил, что
речь ее мудра, однако сейчас говорить об этом поздно, потому что жрецы уже завладели
мной и вырвать жертву ив их рук немыслимо.
- О нет! - возразила Марина. - Надо просто сказать им вот что: они хотят принести
теуля в жертву Кецалькоатлю, а Кецалькоатль сам был белокожим. [Кецалькоатль - бог
ацтеков, который, по преданию, научил индейцев Анауака всем полевым ремеслам и искусствам,
а также политике и управлению государством. Он был белокожим и темноволосым. Покинув
Анауак, Кецалькоатль уплыл от его берегов в сказочную страну Тлапаллан на барке
из змеиной кожи, но перед отплытием он обещал вернуться со своими многочисленными
детьми. Ацтеки помнили это обещание, и когда появились испанцы, они приняли их за
детей Кецалькоатля. Это заблуждение весьма пригодилось испанцам при завоевании Анауака.
Возможно, что Кецалькоатль существовал в действительности и был скандинавом. Намеки
на посещение викингами Америки можно найти в Сагах об Эйрике Рыжем и о Торфинне
Карлсоне. - Прим.авт.] Что, если этот теуль - один из его детей? Бог разгневается,
когда его сына принесут ему я жертву. Но если даже бог не разгневается, то Монтесума
наверняка придет в ярость и отомстит и тебе, и жрецам.
Выслушав Марину, касик понял, что она права, и поспешил подняться на теокалли.
Он подоспел как раз вовремя, чтобы остановить занесенный надо мной нож. Сначала
верховный жрец ни о чем не хотел слышать и кричал о святотатстве, однако когда касик
растолковал ему, в чем дело, жрец сообразил, что разумнее уступить и не навлекать
на себя гнев Монтесумы.
Поэтому меня освободили, отвели в святилище, а затем снова показали народу, и
_п_а_б_а_ объявил, что бог признал меня одним из своих сыновей.
Этим и объясняется то благоговейное почтение, с которым отныне смотрели на меня
индейцы.
14. СПАСЕНИЕ КУАУТЕМОКА
После этого ужасного дня жители Табаско начали относиться ко мне превосходно
и уже не помышляли о том, чтобы принести испанца, или теуля, как они меня называли,
в жертву своим богам. Все сразу переменилось.
Теперь я был хорошо одет, всегда сыт и мог разгуливать где угодно, хотя и в сопровождении
воинов, которые в случае моего бегства поплатились бы головой. Я узнал, что на следующий
же день после того, как меня вырвали из рук жрецов, к великому правителю Монтесуме
были отправлены гонцы с известием о моем пленении. Монтесума должен был передать
с ними свою волю.
Но до Теночтитлана путь был неблизкий, и пока гонцы вернулись, прошло немало
недель.
Тем временем я каждый день усердно изучал язык майя [майя - группа родственных
по языку и древней культуре индейских - племен, населявших южную часть современной
Мексики и прилегающие области], а также ацтеков. В этом мне особенно помогала Марина.
Сама она была родом не из Табаско, а из Пайналлы, расположенной в юге - восточной
части страны. Мать продала Марину торговцам, чтобы все наследство досталось другому
ребенку, родившемуся у нее от второго брака, и, таким образом, Марина очутилась
в конце концов у касика Табаско.
Помимо языков, я старался как можно лучше узнать историю и обычаи этой страны
и научиться читать рисунчатое письмо, которым здесь пользовались. В то же время
благодаря своим познаниям в медицине я постепенно завоевал славу великого врачевателя,
так что жители Табаско окончательно уверились в том, будто я настоящий сын доброго
бога Кецалькоатля.
Но чем больше я узнавал этот народ, тем меньше я его понимал. Во многих отношениях
индейцы стояли на одном уровне с известными мне народами Европы. Они были искуснейшими
ремесленниками и строителями. Немногие наши города могут похвастаться столь совершенной
архитектурой и немногие страны - столь же справедливыми законами. Кроме того, этот
народ терпелив и мужествен. Но суеверия подтачивали его изнутри, словно грибок,
разрушающий сердцевину здорового дерева. Сами по себе верования индейцев были довольно
возвышенными и даже имели немало общего с христианской религией, например обряд
крещения, однако к чему они приводили на деле, - об этом я уже говорил.
А теперь я спрашиваю себя, что в конечном счете хуже - приносить людей в жертву
богам или пытать их в подземельях инквизиции и замуровывать заживо в стенах монастырей?
Пожалуй, последнее более жестоко.
За месяц, проведенный в Табаско, я выучил язык настолько, что уже мог разговаривать
с Мариной. Мы стали друзьями, и только. От Марины я получил большую часть сведений
об этой стране, а кроме того, она учила меня, как себя держать, чтобы не попасть
в беду. В благодарность я рассказал ей кое-что о нашей религии и об обычаях европейцев.
Именно эти знания помогли ей впоследствии сделаться незаменимой для испанцев, принять
их веру и вступить на путь белых людей.
Так я прожил в доме касика Табаско более четырех месяцев. Под конец благоволивший
ко мне касик даже предложил мне в жены свою сестру, и был немало удивлен, когда
я как можно почтительнее отклонил его милость, потому что девушка была по-настоящему
красива. Несмотря на отказ, со мной продолжали обходиться великолепно, и если бы
сердце не влекло меня к далекой родине и не возмущалось кровавыми обрядами, происходившими
на моих глазах почти ежедневно, я бы, наверное, целиком отдал его этому доброму,
искусному и трудолюбивому народу.
Наконец, по истечении полных четырех месяцев, прибыли посланцы двора Монтесумы,
задержавшиеся в пути из-за разлива рек и прочих дорожных происшествий. Император
настолько заинтересовался вестью о моем пленении, что счел необходимым послать за
мной своего родного племянника принца Куаутемока, поручив ему доставить меня в столицу
под усиленной охраной из лучших воинов.
Я никогда не забуду нашу первую встречу с принцем, ставшим впоследствии моим
добрым другом и собратом по оружию. Когда он прибыл с эскортом в Табаско, я охотился
в окрестностях города на оленей, изумляя индейцев искусной стрельбой из лука. Они
ведь не знали, что я достиг совершенства в обращении с этим видом оружия еще на
родине, где дважды завоевывал первый приз на состязаниях бангийской общины. Гонец
прервал нашу охоту, и мы поспешили в город, захватив с собой подстреленного оленя.
Приблизившись к дому касика, я увидел, что весь двор заполнен пышно разряженными
воинами. Среди них особенно выделялся своим великолепием один индеец. Он был молод,
очень высок и широкоплеч, с приятным лицом и орлиным взором. Весь его властный облик
был преисполнен величия. Тело индейца прикрывал золотой панцирь, на плечи был наброшен
плащ из сверкающих перьев, искусно подобранных в перемежающиеся разноцветные полосы.
Голову его украшал золотой шлем, увенчанный царским символом орла, раздирающего
золотую змею, инкрустированную драгоценными камнями. На руках выше локтей и на ногах
под коленями он носил золотые обручи с самоцветами, а в руке у него было длинное
копье с медным наконечником.
Вокруг этого человека толпилось множество других знатных воинов, разодетых не
менее пышно, с той лишь разницей, что вместо золотого панциря они носили стеганые
хлопковые доспехи - эскаупили [эскаупили, ацтекские панцири, представляли собой
куртки из стеганого хлопка, предварительно вымоченные в рассоле; после такой обработки
они приобретали жесткость и надежно защищали тело от стрел и ударов копий], а шлемы
их вместо царского символа украшали пучки длинных перьев, скрепленных пряжками с
каменьями.
Так предстал передо мной принц Куаутемок, племянник Монтесумы, а позднее - последний
император Анауака.
Увидев принца, я приветствовал его по обычаю индейцев - коснулся правой рукой
земли, а потом поднес эту руку ко лбу. Куаутемок пристально разглядывал меня несколько
мгновений - я стоял перед ним в простой охотничьей одежде с луком в руках, - потом
улыбнулся открытой дружеской улыбкой и сказал: - Поистине, теуль, если я хоть что-нибудь
понимаю в людях, мы с тобою равны по происхождению и по летам, а потому не подобает
тебе склоняться передо мной, словно рабу перед господином! И с этими словами он
протянул мне руку. Я пожал ее и с помощью Марины, не спускавшей восторженных глаз
со столь знатного повелителя, ответил: - Может быть, и так, принц. У себя на родине
я действительно был человек с именем и достатком, однако здесь я только несчастный
раб, спасенный от смерти на алтаре.
