Над высоким кратером Попокатепетля поднимался толстый столб дыма.
Пронизанный изнутри отблесками пламени и залитый снаружи темно-алым заревом восходящего
солнца, он казался вращающейся огненной колонной. У ее основания сверкающие склоны
постепенно меняли свой цвет от ослепительно белого до темно-красного, от красного
до густо-малинового, и так - через все великолепие оттенков радуги. Описать это
невозможно, а представить себе подобное зрелище может только тот, кто сам видел
вулкан Попокатепетль в лучах восходящего солнца.
Налюбовавшись Попокатепетлем, я повернулся к Истаксиуатлю. Эта гора не так высока,
как ее "муж" - ацтеки считают оба вулкана мужем и женой.
Сначала я увидел только огромную, словно изваянную из снега, фигуру женщины,
которая как бы покоится в вознесенном к облакам гробу, рассыпав волной волосы по
склону горы. Но вскоре солнечные лучи коснулись ее, и она пробудилась и величаво
поднялась из розового тумана, являя поразительное и захватывающее зрелище. Однако
как ни хороша спящая женщина на рассвете, я больше люблю ее вечером, когда она возлежит
во всем своем великолепии на ложе ночной темноты и медленно, торжественно погружается
во мрак.
Пока я любовался вершинами, заря постепенно разливалась сверху по склонам вулканов,
освещая покрывающие их леса. Однако обширная долина все еще была заполнена густым
туманом; он медленно перекатывался, словно волнующееся море, из которого, подобно
островкам, выступали верхушки холмов и крыши храмов. По мере того как мы спускались
по довольно крутой дороге, туман постепенно рассеивался, и, наконец, внизу засверкали
освещенные солнцем озера Чалько, Хочимилько [другое, удержавшееся до нашего времени,
название этого озера - Хочикалько] и Тескоко, подобные трем гигантским зеркалам.
На берегах озер виднелись многочисленные города, но самый большой из них - Теночтитлан,
казалось, плыл посредине водной глади. Вокруг городов и за ними зеленели возделанные
поля маиса, заросли алоэ и густые рощи, а далеко позади возвышалась черная стена
скал, замыкающих долину.
Целый день мы быстро продвигались по этой волшебной стране. Позади остались города
Амекамека и Айоцинго, которые я не стану описывать, а также множество живописных
селений, разбросанных по берегу озера Чалько.
Затем мы вступили на каменную дамбу, похожую на широкую дорогу, проложенную посреди
озера, и во второй половине дня достигли город Тлауака. Отсюда мы направились к
Истапалапану, где Куаутемок хотел заночевать в доме своего царственного дяди Куитлауака.
Но когда мы добрались до города, оказалось, что Монтесума, извещенный скороходами
о нашем приближении, повелел нам немедленно прибыть в Теночтитлан и выслал для этого
навстречу паланкины. Нам оставалось только сесть в них и покинуть цветущий город
садов.
Носильщики, не останавливаясь, несли нас по южной дамбе в столицу. Мы двигались
мимо городов, выстроенных на вбитых в дно озера сваях, мимо садов, выращенных на
плотах и плававших на воде, словно лодки, мимо бесчисленных теокалли и пышных святилищ.
Озеро вокруг было заполнено множеством легких пирог, а по дамбе сновали в разных
направлениях тысячи индейцев, занятых своими делами. Наконец, перед самым заходом
солнца мы достигли Холока, укрепленного сторожевого форта, который расположен на
скрещении двух дамб. Я написал "расположен", но увы! - его уже больше нет.
Кортес разрушил Холок, точно так же как все остальные прекрасные города, представшие
в тот день перед моими глазами.
От Холока начинался Теночтитлан - теперь его называют Мехико, - самый величественный
и могучий из всех городов, какие мне доводилось когда-либо видеть. В предместьях
дома были построены из адобов - слепленных из ила необожженных кирпичей, - но в
центральных, богатых кварталах возвышались здания, сложенные из красного камня.
Посредине каждого дома, окруженного садом, находился открытый дворик. Между домами
пролегали бесчисленные каналы с пешеходными дорожками по обеим сторонам. На площадях
стояли ступенчатые пирамиды, дворцы и храмы. Но все это сразу померкло, когда мы
очутились на огромной торговой площади, или тьянкес, и я увидел гигантскую пирамиду.
К вершине ее с юга и с севера, с запада и с востока вели четыре каменные лестницы,
на ступенях пирамиды лежали груды человеческих черепов, а на самом верху стоял великолепный
храм из полированных глыб с высеченными на всех стенах изображениями змей. Я видел
этот храм лишь мельком, потому что уже смеркалось, и нас быстро понесли куда-то
дальше сквозь темные улицы.
Через некоторое время я заметил, что здания города остались позади.
Теперь мы поднимались на холм, поросший могучими кедрами. Наконец носилки остановились
на широком дворе, и меня попросили сойти.
Дом, куда привел меня принц Куаутемок, оказался поистине необычайным! Потолки
во всех комнатах были из кедрового дерева, на стенах висели богатые разноцветные
ткани, а золота здесь было, наверное, столько же, сколько в нашем английском доме
бывает кирпича и дуба. Вслед за слугами с кедровыми жезлами в руках мы прошли сквозь
анфиладу комнат и галерей, пока, наконец, не добрались до зала, где нас ожидали
другие слуги. Они омыли нас ароматной водой, облачили в пышные наряды, а затем провели
к двери, перед которой нам пришлось снять сандалии и накинуть грубые темные плащи,
чтобы скрыть под ними свои роскошные одеяния. Только после этого нам позволили переступить
порог и войти в большой зал, где уже собралось множество знатных мужчин и несколько
женщин. Все они стояли неподвижно и были закутаны в такие же грубые плащи. Дальний
конец вала отгораживала позолоченная деревянная ширма, из-за которой доносилась
нежная музыка.
Мы остановились посредине вала, освещенного благоухающими факелами.
Несколько человек приблизилось к нам, приветствуя принца Куаутемока, однако я
заметил, что все они с любопытством рассматривают меня. Но вот к нам подошла высокая,
стройная женщина необычайной красоты. Она была облачена в великолепное одеяние,
украшенное драгоценностями, которые виднелись ив-под темного плаща. Я уже устал
удивляться и был до крайности утомлен, но, несмотря на все, вид этой женщины буквально
поразил меня: никогда еще я не встречал такого прелестного лица! Обрамленное падающими
на плечи волнистыми прядями, оно было озарено большими, ласковыми, как у лани, глазами;
благородные черты были необычайно нежны; лицо казалось немного грустным, но чувствовалось,
что при случае оно может быть яростным и даже жестоким. Этой знатной особе было
не более восемнадцати лет; она находилась в самом начале расцвета, однако обладала
формами зрелой женщины и поистине царственным величием.
- Привет тебе, мой брат Куаутемок! - проговорила она приятным голосом. - Наконец-то
ты прибыл! Мой царственный отец давно тебя ждет, и тебе придется ему объяснить,
почему ты задержался. Моя сестра и твоя жена тоже удивлялась твоему опозданию.
Пока девушка говорила, я скорее почувствовал, чем увидел, что она внимательно
меня разглядывает.
- Привет тебе, Отоми, сестра моя! - ответил принц. - Я задержался в дороге. Путь
от Табаско дальний, а тут еще с моим спутником теулем, - при этих словах он кивнул
в мою сторону, - приключилось по дороге несчастье.
- Какое несчастье? - Он спас меня от когтей пумы, рискуя жизнью, когда все остальные
бежали, ну и сам пострадал. Дело вот как было... - И принц коротко рассказал о нашей
охоте.
Девушка слушала внимательно, и я заметил, как горели ее глаза, пока принц говорил.
Но вот он кончил, и она обратилась ко мне: - Добро пожаловать, теуль, - проговорила
она с улыбкой. - Ты не из нашего племени, но все равно ты мне нравишься.
И все так же улыбаясь, она отошла от нас.
- Кто эта знатная женщина? - спросил я Куаутемока.
- Это моя двоюродная сестра Отоми, принцесса племен отоми, любимая дочь моего
дяди Монтесумы, - ответил принц. - Ты ей понравился, теуль, и это очень хорошо по
многим причинам. Но... тш-ш-ш! В этот момент ширма в дальнем конце зала раздвинулась,
и я увидел высокого человека, окутанного клубами табачного дыма. Он сидел на расшитых
узорами подушках и по индейскому обычаю курил позолоченную деревянную трубку. Это
был сам император Монтесума. Его необычайно бледное для индейца лицо, обрамленное
тонкими черными волосами, казалось унылым и меланхоличным. На нем были ослепительно
белое одеяние из чистейшей хлопковой ткани, золотой пояс и сандалии, унизанные жемчужинами.
Голову его украшали перья царственного зеленого цвета. Позади императора виднелось
несколько красивых почти нагих девушек, которые наигрывали на разных музыкальных
инструментах, а напротив них стояли четыре старейших советника, босые и закутанные
в темные плащи.
Когда ширма раздвинулась, все, кто был в зале, упали на колени, и я поспешил
последовать их примеру. Но вот император сделал знак своей позолоченной трубкой,
разрешая присутствующим подняться, и мы снова встали на ноги. Однако я заметил,
что все стоят сложив руки и не смеют оторвать взгляд от пола.
Монтесума сделал еще один жест, и к нему приблизились трое пожилых мужчин. Насколько
я мог понять, это были послы. Они обратились к императору с какой-то просьбой и
он ответил им кивком головы. После этого они отошли, беспрестанно кланяясь и пятясь
задом, пока не смешались с толпой. Затем Монтесума что-то сказал одному из своих
сверстников; тот поклонился и медленно направился в зал, озираясь по сторонам. Наконец,
его взгляд упал на Куаутемока, заметить которого, по правде говоря, было нетрудно,
потому что он был на голову выше всех присутствующих.
- Привет тебе, принц, - проговорил советник. - Царственный Монтесума желает говорить
с тобой и с твоим спутником теулем.
- Делай все, как я, теуль, - шепнул мне Куаутемок и направился к деревянной ширме.
Когда мы вошли, ширму за нами задвинули, отгородив нас от зала.
Некоторое время мы стояли неподвижно, сложив руки и потупив глаза, пока нам не
сделали знак приблизиться.
- Рассказывай, племянник, - негромко, но повелительно проговорил Монтесума.
- Я прибыл в город Табаско, о прославленный Монтесума! Я нашел там теуля и привел
его сюда. Я также принес в жертву верховного жреца согласно твоему царственному
повелению и теперь возвращаю знак императорской власти.
С этими словами Куаутемок передал советнику перстень Монтесумы.
- Почему ты так задержался, племянник? - В дороге случилась беда, о царственный
Монтесума! Спасая мне жизнь, мой пленник теуль жестоко пострадал от когтей пумы;
ее шкуру мы привезли тебе в дар. Только тогда император ацтеков впервые обратил
ко мне взор.
Один из советников подал ему свиток, и Монтесума принялся читать письмена-рисунки,
время от времени поглядывая на меня.
- Описание точное, - проговорил он, наконец. - В нем не сказано только одного
- что этот пленник прекраснее любого мужчины Анауака. Скажи, теуль, зачем твои собратья
пришли в мои владения? Зачем они убивают мой народ? - Об этом я ничего не знаю,
о повелитель, - ответил я, как умел, с помощью Куаутемока. - Эти люди не братья
мне.
- В донесении сказано, что в твоих жилах течет кровь теулей и что ты высадился
на наши берега или близ берегов с одной из их больших пирог, - ты сам в этом признался.
- Да, это так, повелитель, однако я из другого племени, а до берега я доплыл
в бочке.
- Я полагаю, что ты лжешь, - нахмурившись, проговорил Монтесума. - Так тебя сожрали
бы крокодилы и акулы. Но скажи мне, теуль, - продолжал он с видимым волнением, -
скажи мне, вы правда дети Кецалькоатля? - Не знаю, о повелитель. Я из племени белых
людей, и нашим отцом был Адам.
- Наверное, это другое имя Кецалькоатля. Давно уже было предсказано, что дети
его вернутся, и вот час их прихода, как видно, наступил.
Тяжело вздохнув, Монтесума заговорил снова: - Ступай, теуль, завтра ты мне расскажешь
о своих собратьях, а потом совет жрецов решит твою участь.
Услыхав о жрецах, я затрясся всем телом, умоляюще сжал руки к воскликнул: - Если
хочешь, убей, повелитель, только не отдавай меня снова жрецам! Все мы в руках жрецов,
чьими устами говорят боги, - холодно возразил Монтесума. - Кроме того, я думаю,
что ты мне солгал. А теперь - уходи! Так я удалился с самыми мрачными предчувствиями,
и Куаутемок, повесив голову, вышел вместе со мной. Я проклинал тот час, когда черт
меня дернул сознаться, что во мне есть испанская кровь, хоть я и не испанец. Знай
я тогда то, что знаю теперь, даже пытки не вырвали бы у меня ни слова! Но сейчас
горевать об этом было уже поздно.
Вслед за Куаутемоком я прошел в отдаленные покои дворца Чапультепека, где нас
ожидала его прелестная жена, царственная принцесса Течуишпо, а вместе с ней еще
несколько знатных мужчин и женщин. Среди них была и дочь Монтесумы.
Во время пышного ужина я оказался рядом с принцессой Отоми. Она мило беседовала
со мной, расспрашивая о моей стране и о племени теулей. От нее я узнал, что эти
теули, или испанцы, весьма беспокоили императора, принимавшего их за детей бога
Кецалькоатля. Монтесума свято верил в древнее пророчество, гласившее, что Кецалькоатль
скоро вернется и будет снова править своей страной.
В тот вечер Отоми была так очаровательна и царственно прекрасна, что сердце мое
дрогнуло; впервые за все последнее время другая женщина заставила меня на миг забыть
мою нареченную. Ведь она была так далеко, где-то в Англии, и я уже думал, что больше
ее никогда не увижу! Но, как я узнал позднее, в ту ночь сердце дрогнуло не только
у меня.
Неподалеку от нас сидела Папанцин, царственная сестра Монтесумы. Она была уже
далеко не молода и вовсе не красива, однако я редко видел такое привлекательное
и в то же время такое печальное лицо, словно уже отмеченное печатью смерти. Через
несколько недель она и в самом деле умерла, но даже в могиле не обрела покоя. Однако
об этом речь впереди.
Покончив с едой, мы запили ее напитком какао, или шоколадом, и выкурили по трубке
табаку. Этому странному, но весьма приятному обычаю я научился еще в Табаско и не
могу от него отказаться до сих пор, хотя доставать заморское зелье у нас в Англии
нелегко.
Наконец, меня проводили в маленькую, облицованную панелями кедрового дерева комнату,
отведенную мне под спальню, однако заснуть мне долго еще не удавалось. Я был переполнен
новыми впечатлениями. Передо мной теснились странные картины незнакомой страны,
столь высоко цивилизованной и одновременно варварской; я думал о ее печальном монархе,
у которого есть все, что только может сердце пожелать: сказочные богатства, сотни
прекрасных жен, любящие его дети, бесчисленные армии и все великолепие искусства;
об этом абсолютном повелителе миллионов, правящем самой чудесной на свете империей,
которому доступны все земные радости, об этом человеке, равном богам во всем, кроме
бессмертия, и почитаемом, как божество, и в то же время угнетенном страхами и суевериями
и в глубине души более несчастном, чем самый последний раб из его дворцов. Вслед
за пророком Екклезиастом Монтесума мог бы горестно возопить: "Собрал я себе серебра
и золота и драгоценностей от царей и областей; завел себе певцов и певиц и услаждения
сынов человеческих - разные музыкальные орудия...
