- Ах, сынок! - возразила мать. - Он как раз потому и ненавидит меня, что я такая
красивая, или, вернее, была красивой. Если бы не твой славный отец, Томас, мне,
может быть, пришлось бы выйти замуж за другого.
И при этих словах лицо матери побледнело от страха.
Как-то вечером - мне тогда было уже восемнадцать с половиной лет - к нам в "сторожку"
завернул, возвращаясь из Ярмута, друг моего отца, сквайр Бозард, чье поместье находилось
в нашем же приходе. В разговоре он обронил, что в порту бросил якорь испанский корабль
с товарами, Мой отец сразу же насторожился и спросил, кто капитан этого корабля.
Сквайр Бозард ответил, что не знает его имени, однако видел капитана на базарной
площади; это высокий, статный мужчина, богато разодетый, с красивым лицом и со шрамом
на виске.
Услышав его слова, моя мать побелела, несмотря на свою смуглую кожу, и пробормотала
по-испански: - Святая Мадонна! Только бы это был не он! Отец тоже встревожился и
начал подробно расспрашивать сквайра, как выглядит тот человек, но ничего толкового
больше не узнал. Тогда он наспех попрощался с гостем, вскочил на коня и поскакал
в Ярмут.
В ту ночь моя мать не сомкнула глаз. До утра просидела она в своем глубоком кресле,
о чем-то раздумывая. Я простился с ней и пошел спать, а когда поутру спустится вниз,
она сидела все в той же позе. До сих пор помню, как я приоткрыл дверь и увидел ее:
мать была неподвижна, ее лицо казалось совсем белым в предрассветном сумраке майского
дня, а глаза были устремлены на решетку входной двери. Я сказал: - Вы сегодня рано
поднялись, мама.
- Я совсем не ложилась, Томас, - ответила она.
- Но почему? Чего вы боитесь? - Я боюсь прошлого и боюсь будущего, сынок. Только
бы твой отец вернулся! Часов в десять утра, когда я уже совсем было собрался в Банги
к моему лекарю, который учил меня искусству врачевания, отец прискакал домой.
Мать, ожидавшая его у порога, бросилась к нему навстречу. Соскочив с коня, отец
обнял ее и сказал: - Не беспокойся, родная! Это, наверное, не он, у него другое
имя.
- Но ты его видел? - спросила мать.
- Нет, он провел ночь на своем корабле, а я торопился к тебе, потому что знал,
как ты беспокоишься.
- Я была бы спокойнее, если бы ты его увидел своими глазами, дорогой.
Ведь ему ничего не стоит изменить имя! - Об этом я не подумал, - проговорил отец.
- Но ты не бойся! Если даже это и он, если даже он осмелится появиться в дитчингемском
приходе, здесь найдутся люди, которые знают, как с ним поступить. Однако я уверен,
что это не он.
- И слава богу! - ответила мать.
После этого они заговорили, понизив голос, и я понял, что мне не следует им мешать.
Захватив свою тяжелую дубинку, я вышел на тропинку, ведущую к пешеходному мостику,
но тут мать неожиданно окликнула меня. Я вернулся.
- Поцелуй меня перед уходом, Томас! - сказала она. - Ты, наверное, удивляешься
и спрашиваешь себя, что все это означает? Когда-нибудь отец тебе все объяснит. А
я скажу только одно: долгие годы мою жизнь омрачала страшная тень, но теперь я верю,
что она рассеялась навсегда.
- Если эту тень отбрасывает человек, то ему лучше держаться подальше вот от этой
штучки! - сказал я, со смехом подбрасывая свою тяжелую дубинку.
- Это человек, - ответила мать. - Однако если тебе когда-нибудь и доведется его
встретить, разговаривать с ним надо не палочными ударами.
- Не спорю, мама, но в конечном счете это, может быть, самый убедительный довод,
с которым согласится любой упрямец, спасая свою шкуру.
- Ты слишком торопишься показать свою силу, Томас, - с улыбкой сказала мать и
поцеловала меня. - Не забывай старой испанской пословицы: "Кто бьет последним, тот
бьет сильнее!" - Но ведь есть и другая пословица, мама: "Бей, пока тебя не ударили!"
И на этом я с ней простился.
Когда я отошел, уже шагов на десять, что-то словно толкнуло меня, и я обернулся,
сам не зная отчего. Моя мать стояла на пороге перед открытой дверью. Ее стройная
фигура была как бы заключена в раму из белых цветов, вьющихся по стенам старого
Тома, На голове у нее, как обычно, была белая кружевная мантилья, завязанная под
подбородком. Неизвестно почему эта мантилья на какое-то мгновенье показалась мне
издали погребальным саваном.
Я вздрогнул от такой мысли и взглянул в лицо матери. Она смотрела на меня печально
и нежно, словно прощаясь навсегда.
Это был последний раз, когда я ее видел живой.
3. ПОЯВЛЕНИЕ ИСПАНЦА
А теперь я должен вернуться назад и кое-что рассказать о своих собственных делах.
Как я уже говорил, мой отец пожелал, чтобы я стал врачом. Поэтому, закончив в Норидже
школу и вернувшись домой, - в то время мне шел уже шестнадцатый год, - я принялся
изучать медицину под руководством одного лекаря, который пользовал жителей в окрестностях
Банги. Звали его Гримстон, и был он человеком весьма знающим, а главное - честным,
и поскольку учение мне пришлось по душе, я с его помощью делал большие успехи. Я
усвоил почти все, что он мог мне передать, и отец уже поговаривал о том, что, когда
мне исполнится девятнадцать лет, он пошлет меня в Лондон для завершения учения.
Такие разговоры шли месяцев за пять до появления испанца. Но судьбе не было угодно,
чтобы я попал в Лондон.
Не следует, однако, думать, что я в те дни занимался лишь изучением медицины.
У сквайра Бозарда из Дитчингема, того самого, что рассказал моему отцу о прибытии
испанского корабля, было двое детей: сын и дочка; все его другие дети - а жена ему
их родила немало - умирали в младенчестве. Так вот, дочку звали Лили, и она была
моей сверстницей, родившейся в том же году, всего на каких-нибудь три недели позже
меня.
Теперь Бозардов здесь уже нет, ибо моя внучатая племянница, единственная внучка
сына Бозарда и его наследница, вышла замуж и носит другое имя. Но это уже между
прочим.
С самого раннего возраста все мы - дети Бозарда и дети Винфилда - жили словно
родные братья и сестры. Изо дня в день мы встречались и вместе играли, будь то на
снегу или среди цветов. Трудно сказать, когда я впервые почувствовал любовь к Лили
и когда она полюбила меня; знаю только, что, когда я отправился в школу в Норидж,
с ней мне было тяжелее расставаться, чем с матерью и всей нашей семьей. Во всех
наших играх она была вместе со мной. Для нее я готов был целыми днями рыскать по
всей округе, лишь бы отыскать те цветы, которые ей нравились. И когда я вернулся
из школы, ничто не изменилось. Только Лили стала застенчивее, да и сам я сначала
как-то оробел, когда заметил, что она из девочки вдруг превратилась в девушку. Но
все равно мы встречались часто, и наши встречи были нам дороги, хотя никто из нас
не говорил об этом ни слова.
Так продолжалось вплоть до дня смерти моей матери. Но прежде чем рассказывать
дальше, я должен заметить, что сквайр Бозард весьма неодобрительно смотрел на дружбу
своей дочери со мной. Происходило это вовсе не потому, что я ему не нравился, а
потому, что он хотел выдать Лили за моего старшего брата Джеффри, который был наследником
всего отцовского состояния. Мне же он не давал ни малейшей поблажки, так что в конце
концов мы с Лили стали встречаться лишь как бы случайно. Зато мой брат всегда был
в сквайрском доме желанным гостем. Из-за этого между ним и мной появилась неприязнь:
так всегда бывает, если между друзьями, даже самыми близкими, становится женщина.
Надо сказать, что мой брат тоже влюбился в Лили, как это случилось бы на его месте
со всяким, и у него на нее было, пожалуй, больше прав, чем у меня: ведь он был на
три года старше и его ожидало наследство! Может показаться, что мое чувство было
слишком скороспелым, ибо в то время я еще не достиг даже совершеннолетия. Но молодая
кровь горяча, а во мне к тому же была половина испанской крови, которая сделала
меня мужчиной в том возрасте, когда большинство чистокровных англичан еще остаются
мальчиками. Ведь в таких вещах кровь и согревающее ее солнце значат немало. Я сам
в этом убеждался не раз, глядя на индейцев Анауака, которые в пятнадцать лет брали
себе в жены двенадцатилетних девушек. А я в восемнадцать лет был во всяком случае
достаточно взрослым, чтобы полюбить по-настоящему, один раз на всю жизнь, и я это
говорю с уверенностью, хотя кое-кому может показаться, будто дальнейшая моя история
опровергает эти слова. Однако впечатление это ложно, ибо не следует забывать, что
мужчина может любить многих женщин и все же оставаться верным единственной, самой
лучшей ив всех; он может нарушать букву закона любви и при этом свято блюсти его
дух и суть.
Итак, когда мне пошел девятнадцатый год, я был уже вполне сложившимся мужчиной,
причем мужчиной весьма привлекательным, - теперь, на старости лет, я могу говорить
об этом, отбросив ложную скромность. Не слишком высокий, всего пяти футов девяти
с половиной дюймов ростом, я был зато крепок, широк в плечах и отличался редкой
пропорциональностью сложения.
Даже сейчас, несмотря на седину, я все еще сохранил необычайно смуглый цвет кожи
и большие темные глаза, а мои слегка волнистые волосы были в те времена черны как
смоль. Обычно я вел себя сдержанно и серьезно, так что даже казался мрачноватым,
говорил медленно и обдуманно и гораздо лучше умел слушать, чем рассказывать. Прежде
чем что-либо решить, я все тщательно взвешивал и обдумывал, но если уже приходил
к какому-нибудь решению, изменить его, будь оно плохим или хорошим, разумным или
глупым, уже не могло ничто, разве что сама смерть! Кроме того, я в те дни мало верил
в бога, частью из-за тайных бесед с отцом, а частью потому, что мои собственные
размышления заставили меня усомниться в учении церкви, как нам его излагали. Юности
свойственны поспешные обобщения, и она зачастую приходит к выводу, что все на свете
лживо лишь потому, что какие-то отдельные вещи оказались действительно ложными.
Так и я в те дни думал, что бога нет, потому что священник нас уверял, будто образ
Девы Марии Бангийской проливает слезы и творит прочие чудеса, а в действительности
все это было ложью. Теперь-то я хорошо знаю, что есть высшая справедливость, ибо
в этом убеждает меня вся история моей жизни.
Вернемся, однако, к тому печальному дню, о котором шла речь. Я знал, что в тот
день моя любимая Лили выйдет одна на прогулку под большие остриженные дубы своего
парка. Это место называется Грабсвелл. Здесь росли, да и теперь еще растут кусты
боярышника, зацветающие раньше всех в округе.
Увидев меня в воскресенье у входа в церковь, Лили сказала, что в среду боярышник,
наверное, уже расцветет и она придет сюда под вечер за его душистыми ветками. Вполне
возможно, что она сказала это с определенным умыслом, ибо любовь пробуждает хитрость
даже в душе самой невинной и правдивой девушки. К тому же я заметил, что хотя рядом
стояли ее отец и вся наша семья, Лили постаралась, чтобы мой брат Джеффри ничего
не услышал, потому что с ним ей встречаться вовсе не хотелось, а мне она бросила
быстрый взгляд своих серых глав. Я тотчас дал себе клятву, что в среду вечером приду
рвать цветы боярышника на то самое место, даже если мне придется ради этого сбежать
от моего учителя и бросить всех бангийских больных на произвол судьбы. Тогда же
я твердо решил, что если мне удастся застать Лили одну, я больше не стану тянуть
и выскажу ей все, что у меня на сердце. Впрочем, это не составляло такой уж великой
тайны, ибо каждый из нас читал сокровенные мысли другого, хотя мы и не обменялись
ни единым словом любви. Я не рассчитывал при этом, что девушка сразу сделается моей
невестой - ведь мне еще нужно было завоевать себе место в жизни. Я только боялся,
что если буду медлить и не выясню всех ее чувств, мой старший брат обратится раньше
меня к отцу Лили и той придется принять его предложение, которое бы она отвергла,
будь мы тайно помолвлены.
Случилось так, что именно в этот день мне было особенно трудно вырваться. Мой
наставник-лекарь занемог, и мне пришлось вместо него навестить всех его больных
и раздать им лекарства. Лишь в пятом часу вечера я, наконец, попросту сбежал, ни
с кем не простившись.
Милю с лишним я бежал по нориджской дороге, пока не добрался до замка и поворота
к церкви, откуда было уже недалеко до дитчингемского парка.
Здесь я пошел шагом, ибо вовсе не хотел появляться на глаза Лили запыхавшимся
и разгоряченным. Как раз сегодня мне хотелось выглядеть как можно лучше, и я нарочно
надел свое воскресное платье.
Спустившись с невысокого холма на дорогу, за которой начинался парк, я вдруг
увидел всадника: он остановился на перекрестке и нерешительно поглядывал то на тропу,
уходившую вправо, то назад, на путь через общинные земли к Графскому Винограднику
и реке Уэйвни, то вперед на большую дорогу.
По-видимому, он не знал, куда ему ехать. Я все это тотчас заметил, хотя и соображал
в тот миг не очень-то быстро, потому что голова моя была занята предстоящим разговором
с Лили. И еще я заметил, что этот человек был не из наших краев.
Незнакомец - я дал бы ему на вид лет сорок - казался очень высоким, имел благородную
осанку и был облачен в богатый бархатный наряд, украшенный золотой цепью, свисавшей
у него с шеи. Однако внимание мое целиком захватило лицо незнакомца, в котором в
тот миг проглянуло что-то страшное. Длинное, тонкое, изборожденное глубокими морщинами,
оно было освещено огромными глазами, горевшими словно золото на солнце; маленький,
красиво очерченный рот его кривила жестокая, дьявольская усмешка: едва заметный
рубец выступал на высоком лбу, изобличавшем недюжинный ум. В остальном незнакомец
имел облик южанина: он был смугл, его черные волосы слегка вились, так же как у
меня он носил остроконечную темно-рыжую бородку.
К тому времени, когда я все это разглядел, я почтя поравнялся со всадником, и
тут он, наконец, меня заметил. Мгновенно лицо его переменилось: злобная усмешка
исчезла, и теперь оно казалось приятным и добродушным, Весьма вежливо приподняв
шляпу, незнакомец что-то забормотал на таком ломаном английским жаргоне, что я разобрал
только одно слово - Ярмут. Затем, сообразив, что я его не понимаю, он разразился
громкой бранью на чистейшем кастильском наречии, проклиная английский язык и всех,
кто на нем говорит.
Тогда я тоже перешел на его язык и сказал: - Если сеньор соблаговолит высказать
по-испански, что ему угодно, я, может быть, сумею ему помочь.
- Что такое? Вы говорите по-испански, благородный юноша! - воскликнул он с удивлением.
- Но ведь вы не испанец, хотя могли бы им быть с вашей внешностью! Странно, - пробормотал
он затем, разглядывая меня. - Черт побери, весьма странно...
- Может быть, это и странно, сэр, - ответил я, - но я тороплюсь.
