- Касик Такубы признался, что золото спрятано у него в саду, - ответил писец,
заглянув в свои бумаги. - Двое других молчат, генерал.
Я услышал, как Кортес пробормотал про себя: - Какие люди! Поистине железные...
Затем громко приказал: - Завтра отнесите касика в сад, о котором он говорил;
пусть покажет, где лежит золото. А этих двух оставьте на сегодня в покое. Может
быть, за ночь они образумятся. Надеюсь на это, надеюсь ради их же блага! Кортес
отошел в дальний угол и начал совещаться с Сарседой я другими палачами. Передо мной
и Куаутемоком осталась одна Марина. Некоторое время она смотрела на принца почти
с ужасом, затем странный огонь промелькнул в ее прекрасных главах и она тихо обратилась
к нему по-ацтекски: - Помнишь, Куаутемок, как ты однажды оттолкнул меня там, в Табаско,
и что я тебе тогда сказала? Я говорила, что возвышусь без твоей помощи и вопреки
тебе. Видишь, все сбылось, и даже больше того, ибо смотри, до чего ты дошел! Скажи,
ты не жалеешь о том далеком дне, Куаутемок? Я жалею, хотя многие женщины на моем
месте только радовались бы, увидев тебя в беде.
- Женщина, - ответил принц хриплым голосом, - ты предала свою родину, унизила
меня и довела до пыток. Да, если бы не ты, пожалуй, все было бы по-другому. Да,
я сожалею - сожалею о том, что не убил тебя сразу. Но да будет впредь имя твое постыдной
бранью в устах каждого честного человека, да будет душа твоя проклята навеки и да
испытаешь ты еще при жизни самую страшную измену и унижение! Твое предсказание сбылось,
женщина. Но и мое исполнится! Марина, трепеща, отвернулась и некоторое время не
могла произнести ни слова. Но вот взгляд индеанки упал на меня, и слезы полились
из ее глаз.
- Увы, друг мой, - пробормотала она, - бедный, бедный...
- Не плачь надо мной, Марина, - отозвался я по-ацтекски. - Какой толк от твоих
слез? Лучше помоги мне, если можешь! - О, если бы я могла! - воскликнула она, рыдая,
повернулась и выбежала из комнаты пыток. Кортес последовал за ней.
К нам снова приблизились испанцы. Они подняли Куаутемока и касика Такубы и понесли
на руках, потому что те не могли идти, а касик вообще был без сознания.
- Прощай, теуль! - сказал мне Куаутемок, когда его проносили мимо. - Ты поистине
благородный человек, настоящий сын Кецалькоатля. Да вознаградят тебя боги за все,
что ты выстрадал ради меня и моего народа, ибо я наградить тебя не могу.
Это были последние слова Куаутемока, которые мне довелось услышать, ибо в следующее
мгновение его вынесли из комнаты.
Я остался один лицом к лицу с тласкаланцами и де Гарсиа. Он не переставал надо
мной насмехаться: - Что, друг мой Вингфилд, устал немножко? Ничего, все дело в привычке!
Игра трудна только поначалу. За ночь сон освежит тебя, а утром ты проснешься новым
человеком. Ты, наверное, думаешь, что худшее уже позади, что на большее я не способен?
Глупец, это только цветики. Ты, конечно, воображаешь, что твое упрямство злит меня?
Опять ошибка! Я молюсь о том, чтобы ты не вздумал заговорить, дружок! Я готов отказаться
от своей доли спрятанного золота, лишь бы провести с тобой еще пару подобных деньков!
Я могу расплатиться с тобой сполна - мне посчастливилось найти такой способ. Ведь
можно терзать не только плоть, не правда ли? Когда я хотел отомстить твоему отцу,
я поразил ту, которую он любил. А теперь я добрался и до тебя. Ты, конечно, не понимаешь,
о чем идет речь? Хорошо, я скажу. Может быть, ты знаешь некую знатную индеанку царского
рода по имени Отоми? - Отоми? Что с ней? - воскликнул я, впервые разжав уста, ибо
страх за нее поразил меня сильнее, чем перенесенные пытки.
- О, какая удача! Наконец-таки я нашел способ заставить тебя говорить. Завтра
ты у меня будешь соловьем разливаться! А способ простой: Отоми, дочь Монтесумы,
и, кстати, весьма приятная дама, согласно обычаям индейцев, стала твоей женой, кузен
Вингфилд. Я знаю всю вашу историю. Так вот, твоя жена в моей власти, и я тебе это
докажу. Сейчас ее приведут сюда; можете утешить друг друга. Но завтра она сядет
на твое место, и на твоих глазах ей придется испытать все, что испытал здесь ты.
Слышишь, собака? О, тогда ты заговоришь! Ты скажешь все, только боюсь, будет слишком
поздно! Первый раз за все время я почувствовал, что силы мои сломлены, и начал молить
своего злейшего врага о милосердии.
- Пощади ее! - стонал я. - Делай со мной, что хочешь, но ее пощади! Ведь есть
же у тебя сердце, даже у тебя, ибо и ты человек. Ты никогда этого не сделаешь, и
Кортес этого не допустит.
- Кортес? - рассмеялся де Гарсиа. - Кортес ничего не узнает, пока все не будет
кончено. У меня есть его письменный приказ - использовать все способы, чтобы вырвать
у тебя признание. Пытки не помогли - значит, остается только этот способ. А что
касается остального, то, по-видимому, ты меня плохо знаешь. Тебе известно, что такое
ненависть, потому что ты меня ненавидишь. Так вот, увеличь это чувство в десять
раз и тогда ты поймешь, как я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя за твою семью, за то,
что у тебя глаза твоей матери, но больше всего - за тебя самого! Меня, испанского
дворянина, ты избил палкой, как собаку! Разве может хоть что-нибудь остановить меня
теперь, когда я могу, наконец, удовлетворить свою ненависть? Ты смелый человек,
но сейчас ты дрожишь, сейчас и ты узнал муки ужаса. Какое счастье! Теперь я могу
сказать все начистоту: я боюсь тебя, Томас Вингфилд. Я испугался, когда встретился
с тобой впервые - у меня были на то причины, - и только поэтому пытался тебя убить.
По временам я не мог спать от необъяснимого ужаса, который ты мне внушал.
Из-за тебя я бежал из Испании, из-за тебя я вел себя, как трус, во многих схватках.
В этой странной дуэли мне всегда везло, но все равно я боялся тебя по-прежнему.
Я боюсь тебя и сейчас. Если бы мог, я бы убил тебя сразу, но тогда твой призрак
начал бы преследовать меня вместе с призраком твоей матери, а главное - мне пришлось
бы ответить за тебя Кортесу. Страх кузен Вингфилд, - отец жестокости. Страх перед
тобой заставляет меня быть беспощадным. Я знаю, что в конечном счете ты меня победишь,
живой или мертвый, но сейчас моя очередь торжествовать. Пока в тебе или в тех, кто
тебе дорог, теплится жизнь, я буду делать все, чтобы довести тебя или твоих близких
до позора, унижения и гибели. А почему бы и нет? Ведь я уже погубил твою мать, кузен,
хотя мне и пришлось это сделать, чтобы спасти свою жизнь. Мне все равно нет прощения
- сделанного не переделать! Ты гнался за мной, чтобы отомстить, и рано или поздно
твоей рукой или с твоей помощью эта месть свершится. Но сегодня мой час, и я им
воспользуюсь, хотя бы для этого мне пришлось превратиться в мясника! Внезапно де
Гарсиа повернулся и вышел из комнаты, а я от слабости и боли потерял сознание.
Очнулся я на чем-то вроде ложа и почувствовал, что путы мои сняты.
Надо мной склонилась какая-то женщина. Шепча слова жалости и любви, она перевязывала
мои раны.
Была уже ночь, но в комнате горел светильник, и в его мерцании я разглядел, что
женщина эта была не кто иная, как Отоми, но уже не измученная и истощенная, а почти
столь же прекрасная, как задолго до дней голодной осады.
- Отоми, ты здесь! - прошептал я израненными губами и застонал, потому что вместе
с сознанием в моей памяти всплыли угрозы де Гарсиа.
- Да, любимый, это я, - тихо отозвалась Отоми. - Мне позволили ухаживать за тобой.
Проклятые, что они с тобой сделали? Если бы я могла отомстить!..
Отоми разрыдалась.
- Тш-ш-ш! - проговорил я. - Тише. У нас есть еда? - Сколько угодно. Принесла
женщина от Марины.
- Дай мне поесть, Отоми.
Она принялась меня кормить, и постепенно смертельная слабость прошла.
Осталась только боль, раздиравшая на части мое бедное тело.
- Слушай, Отоми, ты видела де Гарсиа? - Нет, муж мой. Два дня назад меня разлучили
с моей сестрой Течуишпо и другими женщинами, но обращались со мной хорошо, и я не
видела ни одного испанца, если не считать солдат, с которыми сюда пришла. Они сказали,
что ты болен. О, теперь-то я знаю, что это за болезни...
И она снова заплакала.
- Однако кто-то тебя увидел и донес, что ты моя жена.
- Это понятно, - ответила Отоми. - Все ацтеки знали о нашей женитьбе, сохранить
подобную тайну невозможно. Но за что они тебя так мучили? За то, что ты сражался
против них? - Мы одни? - спросил я.
- Снаружи стоит стража, но в комнате мы одни.
- Тогда наклонись поближе, и я тебе скажу.
Когда я объяснил Отоми все, она вскочила на ноги с горящими главами и заговорила,
прижимая руки к сердцу: - О, я любила тебя и раньше, но теперь люблю еще сильнее,
если только это возможно! Кто вынес бы подобные страдания, сохранив верность клятве
и побежденным друзьям? Да будет благословен день, когда я впервые увидела твое лицо,
о муж мой, самый верный из всех людей! Но те, кто посмел это сделать с тобой, где
они? Теперь они не придут, правда? Теперь все кончено, и я буду ухаживать за тобой,
пока ты не поправишься. Ведь иначе они не пустили бы меня к тебе! - Увы, Отоми,
я должен тебе сказать правду: ничто еще не кончено! И прерывающимся голосом я рассказал
ей все, да, все, потому что не имел права ничего скрывать. Я объяснил ей, для чего
ее привели сюда. Она выслушала меня молча, и только губы ее побелели.
- Поистине теули превзошли наших жрецов, - заговорила она, когда я кончил. -
Жрецы нашего народа пытают и приносят жертвы во славу богов, а не во имя золота
и тайной злобы. Но что нам теперь делать? Скажи мне, муж мой, ты должен сказать!
- Я не смею, - простонал я.
- Ты словно девочка, которая не решается признаться в сжигающей ее любви, - проговорила
Отоми с печальной и гордой усмешкой. - Хорошо, я скажу за тебя. Ты думал о том,
что этой ночью мы должны умереть.
- Да, - ответил я. - Умереть сейчас или умереть завтра, испытав все муки и унижения,
- иного выбора у нас нет. Если бог нам не поможет, мы должны помочь себе сами, а
способ у нас только один.
- Бог? Нет никакого бога! Было время, когда я усомнилась в богах своего народа
и обратилась к твоему божеству. Но сейчас я отвергаю и проклинаю его! Если бы был
милосердный бог, о котором ты говорил мне, разве бы он допустил подобное? Ты единственный
мой бог, и только тебе я поклоняюсь, Нечего взывать к тому, чего нет! А если что-то
и есть, то все равно никто не услышит наши жалобы и не увидит наши страдания. Поэтому
будем надеяться только на себя. Вон лежат веревки. На окне есть решетка.
Одно мгновение - и мы улетим за пределы солнца, прочь от жестокости теулей или
просто уснем навеки. Но пока еще у нас есть время. Давай поговорим немного! Вряд
ли они приступят к пыткам до рассвета, а к рассвету мы будем уже далеко.
И мы повели беседу, насколько мне позволяла боль. Мы вспоминали о нашей первой
встрече, о том, как Отоми была отдана мне, богу Тескатлипоке, Душе Мира, о дне,
когда мы лежали бок о бок на жертвенном алтаре, о нашей настоящей свадьбе, об осаде
Теночтитлана и о смерти нашего первенца. Так мы проговорили далеко за полночь и
умолкли лишь часа в два утра. Гнетущая тишина воцарилась в темнице. Наконец Отоми
обратилась ко мне, и голос ее зазвучал торжественно и глухо: - Муж мой, ты измучен
болью, а я усталостью. Время совершить неизбежное. Печальна наша судьба, но впереди
нас ждет, наконец, покой.
Благодарю тебя, муж мой, за твою доброту, но еще больше благодарю тебя за верность
моей семье и моему народу. Прикажи приготовить все для нашего последнего странствия.
- Приготовь, - ответил я.
Отоми встала и занялась веревками. Вскоре все было сделано. Час смерти пробил.
- Помоги мне, Отоми, - попросил я. - Я сам не могу ходить.
Она подняла меня своими сильными нежными руками, и поставила на табурет под зарешеченным
окном. Потом она накинула мне на шею петлю, встала со мной рядом и затянула вторую
петлю у себя на горле. В торжественной тишине мы обменялись последним поцелуем.
Все уже было сказано.
Но вдруг Отоми спросила меня: - О чем ты думаешь в этот миг, муж мой? Обо мне
и нашем мертвом ребенке или о той девушке, что живет далеко за морем? Нет, не отвечай!
Я была счастлива в моей любви - этого достаточно. Сейчас любовь моя оборвется вместе
с жизнью. Я ни о чем не жалею; мне жалко тебя. Прикажи, я оттолкну табурет. Скажи
- да! - Да, Отоми. Нам не на что надеяться, кроме смерти. Я не могу изменить Куаутемоку,
и я не вынесу твоего позора и мучений.
- Тогда поцелуй меня в последний раз! Я снова поцеловал ее, и Отоми толкнула
табурет, пытаясь его опрокинуть. В тот же миг двери распахнулись и снова быстро
захлопнулись.
Перед нами стояла закутанная женщина с факелом в одной руке и каким-то узлом
в другой. Увидев эту ужасную сцену, она бросилась к нам с криком: - Что вы делаете?
Ты сошел с ума, теуль! Я сразу узнал голос Марины.
- Кто эта женщина, муж мой? - спросила Отоми. - Откуда она тебя знает, и почему
она мешает нам умереть спокойно? - Я Марина, - ответила закутанная гостья. - Я пришла
вас спасти, если только смогу.
30. ПОБЕГ
Отоми сбросила петлю с шеи и, спустившись на пол, встала перед Мариной.
- Так это ты, Марина? - заговорила она гордо и холодно. - И ты пришла нас спасти,
ты, погубившая свою родину, отдавшая тысячи ее детей на поругание, смерть и пытки?
Если бы я была одна, я предпочла бы обойтись без твоей помощи и умереть, как я этого
хотела.
Никогда еще Отоми не выглядела так царственно, как в тот миг, когда отказалась
от последней возможности на спасение ради того, чтобы высказать все свое презрение
той, кого она называла предательницей. Впрочем, Марина и была предательницей. Если
бы не она, Кортес вряд ли покорил бы Анауак.
Я задрожал, услышав гневные слова Отоми. Несмотря на все перенесенные страдания,
жизнь все еще была мне дорога, хотя десять секунд назад я был готов переступить
порог смерти. Неужели Марина сейчас уйдет, и мы погибнем? Но этого не случилось.
Марина только отпрянула и задрожала под взглядом Отоми.
Удивительный контраст являла столь несхожая красота этих двух женщин, стоявших
лицом к лицу в камере пыток, но еще разительнее было превосходство царственного
духа обреченной на позорную смерть или на еще более постыдную жизнь принцессы над
этой индеанкой, которую судьба на миг вознесла до звезд.
- Скажи, принцесса, - заговорила Марина своим нежным голосом, - если мне не солгали,
ты сама легла на жертвенный камень рядом с этим человеком? Почему ты это сделала?
- Потому что я его люблю.
- По той же причине и я, Марина, бросила свою честь на другой алтарь, по той
же причине я пошла против детей своего народа - я люблю другого человека. Только
из любви к Кортесу я помогала ему, поэтому не презирай меня. Твоя любовь поможет
тебе оправдать мою, ибо для нас, женщин, любовь - это все, Если я виновата, за эту
вину я готова нести самое тяжкое наказание.
