Поэтому скажите, что вам угодно и не задерживайте меня.
- А я, кажется, знаю, почему вы так спешите! Вот там, чуть подальше за ручейком,
я заметил белое платьице, - проговорил испанец, указывая рукой в сторону парка.
- Послушайтесь совета старшего я будьте осторожны, благородный юноша! Делайте с
женщиной что хотите, но ни в чем ей не верьте, а главное - не женитесь, иначе вы
доживете до такого часа, когда вам захочется ее убить! Я сделал движение, чтобы
пройти мимо, но испанец заговорил снова: - Простите меня за эти слова: в них нет
ничего худого. Со временем вы, может быть, поймете, что я говорил правду, но сейчас
я не стану вас удерживать. Скажите только, по какой дороге я смогу добраться до
Ярмута? Я приехал другим путем и теперь совсем запутался в вашей английской стране,
где полно деревьев и даже на милю вперед ничего не видно! Я прошел несколько шагов
по тропинке, которая в этом месте сливалась с дорогой, и указал, как ему проехать
к Ярмуту мимо дитчингемской церкви.
При этом я заметил, что незнакомец все пристальнее всматривается в меня с затаенным
страхом. Он словно силился его побороть и не мог. Когда я замолчал, всадник еще
раз приподнял свою шляпу, поблагодарил меня и сказал: - Не скажете ли вы, как вас
зовут, благородный юноша? - Что вам за дело до моего имени? - ответил я резко, потому
что этот человек мне не нравился. - Вы ведь мне не сказали, как зовут вас! - Да,
в самом деле. Но я путешествую инкогнито. Может быть, у меня тоже было свидание
с одной дамой здесь поблизости! При этих словах незнакомец странно улыбнулся и продолжал:
- Я только хотел узнать имя того, кто любезно оказал мне услугу, но оказался на
деле совсем не так любезен, как я думал.
И он тронул повод своего коня.
- Я своего имени не стыжусь! - ответил я. - До сих пор оно было незапятнанным,
и если вы желаете его знать, то я вам скажу: меня зовут Томас Вингфилд! - Я так
и думал! - воскликнул незнакомец и лицо его исказилось от ненависти. Затем, прежде
чем я успел хотя бы удивиться такой перемене, он соскочил с седла и очутился от
меня в трех шагах.
- Счастливый день! Посмотрим теперь, сколько правды в предсказаниях, - пробормотал
он, выхватывая из ножен отделанную серебром шпагу. - Имя за имя! Хуан де Гарсиа
приветствует тебя, Томас Вингфилд! Это может показаться странным, но только в тот
момент я вспомнил все, что мне довелось услышать о каком-то испанце, появление которого
в Ярмуте так взволновало отца и мать. В любое другое время мысль об этом возникла
бы у меня тотчас же, но в тот день я думал только о моей встрече с Лили и о том,
что я должен ей сказать, а потому ни для чего другого в моей голове просто не оставалось
места.
"Наверное, это и есть тот самый человек", - сказал я себе. Больше я ни о чем
не успел подумать, потому что испанец устремился на меня со шпагой в руке. Я увидел
прямо перед собой тонкое острие и метнулся в сторону. Я хотел бежать, так как был
совсем безоружен, если не считать дубинки, и в таком бегстве не было бы ничего постыдного.
Однако при всей моей ловкости я прыгнул слишком поздно. Клинок, нацеленный прямо
в сердце, прошел сквозь мой левый рукав и сквозь мякоть предплечья. Больше ничто
не было задето и тем не менее боль от полученной раны сразу заставила меня позабыть
о бегстве. Мной вдруг овладели холодная ярость и сильнейшее желание убить этого
человека, который без всякого повода набросился на безоружного. В руках у меня был
мой верный дубовый посох, который я вырезал у подножия Двойного Холма. Мне оставалось
только воспользоваться этой дубинкой наилучшим образом.
Дубинка кажется жалким оружием по сравнению с толедским клинком в руках искусного
бойца. Но у нее есть одно достоинство. Когда дубинка взлетает над вами, вы сразу
забываете о том, что у вас в руках смертоносная сталь, и вместо того, чтобы пронзить
ею врага, стараетесь прежде всего защитить свою голову.
Именно это и произошло в данном случае, хотя я и не могу рассказать, как в точности
было дело. Испанец оказался умелым фехтовальщиком. Если бы я был вооружен так же,
как он, ему, несомненно, удалось бы со мной быстро справиться. В те годы я не имел
ни малейшего опыта в этом искусстве, которое в Англии было почти совершенно неизвестно.
Но когда он увидел здоровенную палку, опускавшуюся на его голову, он забыл о своем
преимуществе и выставил руку, чтобы смягчить удар. Дубинка обрушилась на тыльную
часть его кисти. От удара шпага вылетела и упала в траву. Однако я уже не мог уняться,
потому что вся кровь во мне кипела. Следующий удар пришелся испанцу по губам: он
выбил ему зуб и свалил его на землю. Затем я схватил его за ногу и принялся беспощадно
молотить куда попало, стараясь только не попасть по голове, ибо теперь, когда я
одержал верх, мне уже не хотелось убивать негодяя.
Так я колотил его до тех пор, пока у меня не устали руки. После этого я принялся
пинать его ногами, а он все время корчился, как змея с перебитым хребтом, и изрыгал
сквозь зубы ужасные проклятия. Однако он ни разу не вскрикнул и не попросил пощады.
Наконец я утихомирился и стал разглядывать своего противника. Воистину он был хорош
- весь в ссадинах, синяках и дорожной пыли. Сейчас вряд ли кто-нибудь узнал бы в
нем изящного кавалера, которого я встретил менее пяти минут назад. Теперь он лежал
передо мной на спине поперек тропинки и смотрел на меня злобными главами, взгляд
которых был отвратительнее всех его кровоподтеков.
- Ну как, мой испанский сеньор, получил по заслугам? - спросил я. - Не знаю,
что меня удерживает, а следовало бы разделаться с тобой точно так же, как ты хотел
поступить со мной, хотя я тебя и не трогал! С этими словами я поднял его шпагу и
приставил острие к его горлу.
- Коли, проклятый выродок! - прохрипел испанец. - Лучше умереть, чем жить после
такого позора! - О нет! - ответил я. - Я не какой-нибудь чужеземный убийца.
Безоружных я не убиваю. Тебе придется ответить за все перед судом. Для таких,
как ты, у наших палачей всегда есть в запасе веревка.
- В таком случае тебе придется тащить меня в суд на себе, - прохрипел он и закрыл
глаза, словно потеряв сознание. По-видимому, с ним действительно случился обморок.
В тот момент, когда я стоял и раздумывал, что мне дальше делать с этим мерзавцем,
взгляд мой случайно упал на просвет в живой изгороди, и там, среди рабсвеллских
дубов, в каких-нибудь трехстах ярдах от меня вдруг мелькнуло знакомое белое платьице.
Мне показалось, что его обладательница удаляется в сторону мостика вблизи водопоя,
словно наскучив ждать того, кто слишком запоздал. Тогда я подумал, что если потащу
этого человека в деревенскую каталажку или в какое-нибудь другое надежное место,
мне уже не удастся сегодня встретиться с моей любимой, а когда еще выпадет такой
случай - бог весть! Нет, я вовсе не собирался терять час беседы с Лили ради сведения
счетов со всеми не в меру воинственными чужеземцами. К тому же этот и без того получил
уже хороший урок за свою наглость. Я подумал, что он и так никуда не денется, пока
я улажу мои любовные дела, а если он сам не захочет меня подождать, то я найду способ
его к этому принудить.
Конь испанца пощипывал траву шагах в двадцати от меня. Я подошел к нему, отцепил
поводья и как можно крепче привязал чужеземца к стоявшему поодаль от дороги дереву.
- Подожди меня здесь, пока я не освобожусь, - проговорил я. - Потом я с тобой
разделаюсь.
Но когда я повернулся и начал удаляться, в душу мою закралось сомнение. Я снова
вспомнил страх матери и поспешный отъезд отца в Ярмут из-за какого-то испанца. А
сегодня испанец появляется в Дитчингеме и, едва узнав мое имя, набрасывается на
меня как бешеный, пытаясь убить. Может быть, это и есть тот самый человек, которого
так боялась моя мать? Правильно ли я сделал, оставив его без присмотра только ради
того, чтобы встретиться со своей милой? В глубине души я чувствовал, что совершаю
ошибку, однако страсть моя была так глубока, а сердце влекло меня с такой неудержимой
силой к девушке в белом платьице, мелькавшем среди деревьев парка, что я позабыл
все свои опасения.
Если бы я вернулся, насколько бы это было лучше и для меня я для тех, кого в
то время еще не было на свете! Тогда они не познали бы ужаса смерти, а я не вкусил
бы тоску изгнания, горечь рабства и муки отчаяния на жертвенном алтаре.
4. ТОМАС ПРИЗНАЕТСЯ В ЛЮБВИ
Итак, я привязал испанца как можно надежнее спиной к дереву, стянув ему руки
позади ствола, взял его шпагу и бросился со всех ног вслед за Лили. Подоспел я вовремя,
потому что еще минута - и она бы уже свернула на дорогу, которая ведет мимо водопоя
к мостику и дальше через парк на холме выходит прямо к дому сквайра.
Заслышав мои шаги, Лили обернулась, чтобы поздороваться со мной, или, вернее,
чтобы посмотреть, кто это за нею бежит. Озаренная вечерним светом, она стояла с
охапкой цветущих ветвей боярышника в руках, и при виде ее сердце мое забилось с
бешеной силой. Никогда еще она не казалась мне более прекрасной, чем в тот миг,
когда остановилась вот так, в белом платье, с полупритворным удивлением на лице
и в глубине серых глаз, с бликами солнца из прядях каштановых волос, выбившихся
из-под маленького чепчика.
Лили не походила на круглощеких деревенских девчонок, вся краса которых заключается
в их молодости и здоровье. Она была высокой, стройной юной леди, уже тогда достигшей
полного расцвета грации и красоты. Поэтому, несмотря на то, что мы были почти ровесниками,
рядом с ней я себя чувствовал младшим, и это чувство придавало моей любви к Лили
особый оттенок почтительности.
- Ох, это ты, Томас! - проговорила Лили, розовая от смущения. - А я уже думала,
ты не придешь. То есть, я хотела сказать, что собралась домой, потому что уже поздно.
Но что с тобой, Томас? Откуда ты так мчишься? Ой, у тебя вся рука в крови! А эта
шпага - где ты ее взял? - Погоди, дай отдышаться, - ответил я. - Давай пройдем обратно
к боярышнику, там я тебе все расскажу.
- Но ведь мне пора домой! Я гуляю в парке уже больше часа. Да и цветов на боярышнике
почти нет.
- Лили, я не мог прийти раньше! Меня задержали, да еще так необычно! А цветы
есть, я видел, когда бежал...
- А я и не знала, что ты придешь, Томас, - проговорила Лили, потупив взор. -
Ведь у тебя столько дел! Разве я думала, что ты прибежишь сюда собирать боярышник,
словно девочка? Но расскажи мне, что случилось, только не очень длинно. Я немного
пройдусь с тобой.
Мы повернулись и пошли рядышком обратно к подстриженным дубам парка.
По дороге я рассказал Лили про испанца, о том, как он пытался меня убить и как
я его отделал своей дубинкой, Лили слушала с жадным вниманием и, узнав, что я был
на волосок от смерти, даже застонала от страха.
- Значит, ты ранен, Томас? - прервала она меня. - Смотри, как сильно бежит кровь
из руки. Рана глубокая? - Не знаю, я еще не видел... так спешил!..
- Томас, снимай куртку! Я тебя перевяжу. Нет, нет, не спорь! Так надо.
Не без труда я стянул куртку и закатал рукав рубашки выше того места, где в предплечье
была сквозная колотая рана. Лили промыла ее водой из ручья и, не переставая шептать
жалостливые слова, перевязала своим платком. По совести говоря, я охотно претерпел
бы еще большие страдания, лишь бы она за мной так ухаживала. Ее нежные заботы избавили
меня от последних сомнений и придали мне мужество, которое могло бы меня покинуть
в ее присутствии. Правда, сначала я не мог найти слов, но, улучив момент, когда
Лили перевязывала мою рану, я нагнулся и поцеловал ее милосердную руку.
Лили покраснела до корней волос; лицо ее пылало, словно закатное небо; но еще
ярче алела ее рука, которую я поцеловал.
- Зачем это, Томас? - прошептала она.
И тогда я ответил: - Затем, что я люблю тебя, Лили, и не знаю, как мне рассказать
о своей любви. Я люблю тебя, дорогая, я всегда любил и буду любить тебя вечно! -
Ты уверен в себе, Томас? - снова прошептала она.
- Я верю в свою любовь больше всего на свете, Лили! Но я хочу быть уверен, что
ты тоже любишь меня так же сильно, как я.
Несколько мгновений Лили стояла молча, опустив на грудь голову. Затем она вскинула
ее, и я увидел такие сияющие глаза, каких до этого не видел ни разу.
- Неужели ты сомневаешься, Томас? - проговорила Лили. Тогда я обнял ее и поцеловал
прямо в губы.
Воспоминания об этом поцелуе я хранил потом всю мою долгую жизнь и помню его
до сих пор, хотя я уже стар и сед и стою на краю могилы. Поцелуй этот был для меня
величайшим счастьем, какое мне довелось испытать. Увы, он был слишком короток, этот
первый чистый поцелуй юношеской любви! - Значит, - заговорил я снова, еще не придя
как следует в себя, - значит, ты любишь меня так же крепко, как я тебя? - Если ты
сомневался раньше, то неужели ты еще сомневаешься теперь? - едва слышно ответила
Лили. - Однако послушай, Томас, - продолжала она. - Любить друг друга - прекрасно!
Мы рождены друг для друга и даже если бы захотели разлюбить, это было бы не в нашей
власти. Но как ни сладка и ни свята любовь, нельзя забывать о долге. Что скажет
мой отец, Томас? - Не знаю, любимая, хотя догадаться нетрудно. Я уверен, что он
хочет избавиться от меня и выдать тебя за моего брата Джеффри.
- Может быть, но я этого не хочу, Томас. Как бы ни было сильно чувство долга,
оно не сможет принудить женщину к замужеству с тем, кто ей не мил. Однако чувство
это может помешать ей выйти замуж за любимого, и, повинуясь долгу, я, наверное,
не должна была говорить о своей любви.
- О нет, Лили! Любовь - это самое главное, пусть даже она не приносит сразу плодов.
Все равно мы будем вместе отныне и навсегда! - Ах, Томас, ты еще слишком молод,
чтобы так говорить. Я тоже молода, однако мы, женщины, быстрее становимся взрослыми.
А у тебя... что, если у тебя это только юношеское увлечение, что, если оно пройдет
вместе с юностью? - Оно не пройдет никогда, Лили. Не зря ведь говорят, что первая
любовь - самая верная, и что посеянное в юности расцветет в зрелые годы.
Слушай, Лили, мне придется завоевывать себе место в жизни, а для этого, наверное,
потребуется время. Я прошу тебя лишь об одном, хотя и знаю, что просьба моя эгоистична:
обещай, что будешь мне верна и ни за что не станешь женою другого, пока я жив! -
Это не просто, Томас, потому что со временем многое изменяется.
Однако в себе я уверена, и я обещаю, - нет, я даю тебе в этом клятву! В тебе
я не так уверена, но что делать? Женщинам приходится рисковать всем.
Если я проиграю, - прощай, мое счастье! Не знаю, о чем мы еще говорили, но эти
слова врезались мне в память, - и я их запомнил: они были слишком значительны сами
по себе, и я слишком часто их вспоминал в последующие годы.
