Пускай мы врозь, Зато душою вместе.
Воистину подходящие для нас слова! Они не утратили своего значения и поныне.
В тот же день мы с отцом отправились верхом в Ярмут. Мой брат Джеффри не поехал
с нами, но простились мы дружески, и я этому рад, потому что больше я его уже не
увидел. О Лили Бозард и о наших чувствах к ней не было сказано ни слова, хотя я
прекрасно звал, что едва я скроюсь за поворотом, он тут же постарается занять мое
место в ее сердце. Он и в самом деле сделал такую попытку, но за это я его прощаю.
По правде говоря, его нельзя слишком порицать, потому что разве найдется хоть одни
мужчине, который, увидев Лили, не захотел бы на ней жениться? Вряд ли. А раньше
мы всегда были добрыми друзьями, и лишь позднее, когда оба возмужали и между нами
встала любовь к Лили, мы начали постепенно отдаляться друг от друга.
История довольно обычная. К тому же Джеффри ничего не добился и сердиться мне
на него попросту не за что. Куда лучше вспоминать о нашей детской дружбе, предав
остальное забвению. Бог с ним! Моя сестренка Мэри, которая стала самой красивой
девушкой во всей округе после Лили Бозард, горько плакала, разлучаясь со мной. Она
была всего на год моложе меня, и мы нежно любили друг друга. Я утешил Мэри, как
сумел, и, рассказав обо всем, что произошло между мною и Лили, попросил ее стать
нашим союзником. Мэри обещала сделать все возможное, и хотя она не сказала, что
у нее на уме, однако я понял: сестренка надеется нам помочь.
Как я уже говорил, у Лили был брат, весьма многообещающий юноша, в то время он
находился в колледже. Сестра и он питали друг к другу глубокую привязанность, которая,
возможно, могла бы в дальнейшем вылиться в нечто более прочное.
Итак, мы поцеловались в последний раз и со слезами простились. Отец и я сели
на коней и двинулись в путь. Но когда, миновав Пирнхоу-стрит, мы поднялись на невысокий
холм за вайнгфордскими мельницами, расположенными левее Банги, я придержал своего
коня, оглянулся назад, на живописную долину Уэйвни, и сердце мое сжалось от боли.
Если бы я знал все, что мне предстоит пережить, прежде чем я снова увижу родные
места, оно бы, наверное, разорвалось. Но господь бог, ниспосылающий людям по мудрости
своей тягчайшие испытания, спасает их неведением. Ибо если бы мы обладали даром
предвидеть будущее, я думаю, лишь немногие из нас согласились бы жить по доброй
воле. Поэтому я только бросил последний долгий взгляд на темнеющие вдали кроны дубов,
за которыми скрывался дом Лили, и тронул коня.
На следующий день я уже был на борту "Авантюристки". Перед самым отплытием сердце
отца дрогнуло: он вспомнил, что я был любимцем матеря и испугался, что больше меня
не увидит. Отец настолько встревожился, что в самый последний момент изменил свое
решение и хотел меня удержать. Но я уже не мог остановиться, я выстрадал всю горечь
расставания и не желал возвращаться на посмешище соседям.
- Слишком поздно? - сказал я отцу. - Вы сами хотели, чтобы я отомстил, и побуждали
меня к этому самыми жестокими словами. А теперь, даже если я буду знать наверное,
что через неделю умру, я все равно не останусь дома, потому что от таких клятв,
как моя, не отказываются, и пока она не исполнена, проклятие будет тяготеть надо
мной.
- Да будет так, сын мой! - со вздохом проговорил отец. - Страшная смерть твоей
матери затмила тогда мой разум, и я наговорил такого, что, боюсь, мне еще придется
раскаяться. К счастью, я вряд ли доживу до этого дня, ибо сердце мое разбито. Мне
следовало бы вспомнить, что возмездие в руках божьих и оно обрушится в свое время
без нашей помощи. Не поминай меня лихом, мой мальчик, если мы больше не встретимся.
Я люблю тебя, и только еще более сильная любовь к твоей матери заставила меня обойтись
с тобой так сурово.
- Я это знаю, отец, и не помню зла. Но если вы сами считаете, что вы передо мной
в долгу, заплатите мне лишь одним: постарайтесь, чтобы мой брат, не вредил нам с
Лили, пока меня здесь не будет.
- Я сделаю что могу, сын мой, хотя, признаться, не будь вы так сильно привязаны
друг к другу, я бы с удовольствием их поженил. Но, повторяю, я уже недолго смогу
заботиться о твоих и о прочих земных делах, а когда меня не станет все пойдет своим
естественным путем. А тебе, Томас, я даю завет: не забывай своей веры и своей родины,
что бы с тобой ни случилось, избегай ненужных стычек, держись подальше от женщин,
губящих нашу молодость, а главное - следи за своим языком и своим характером, он
у тебя далеко не голубиный. Кроме того, где бы ты ни был, де хули веру чужой страны,
не насмехайся над ее обычаями и не нарушай их, иначе ты узнаешь, как жестоки бывают
люди, когда думают, что это угодно их богам, - это я испытал на себе! Я ответил,
что не забуду его советов, и в действительности позднее они избавили меня от многих
неприятностей. Затем отец обнял меня, благословил, и мы расстались.
Больше я его уже не увидел. Несмотря на то, что отец мой был еще далеко не стар,
примерно через год после моего отъезда он скончался.
Сердечный приступ застиг его в тот момент, когда однажды после воскресной службы
он стоял в приделе дитчингемской церкви близ алтаря, размышляя над прахом моей матери.
Так он умер, оставив моему брату все свои земли и состояние. Упокой, господи, его
душу! Отец был чистосердечным человеком, но любил мою мать слишком сильно, чтобы
широко смотреть на жизнь и всегда быть справедливым. Подобная любовь, естественная
лишь для женщин, может превратиться в нечто сходное с обыкновенным эгоизмом и заставить
того, кто ею одержим, относиться с безразличием ко всему остальному. По сравнению
с матерью дети были для моего отца ничто, и он охотно отдал бы нас всех, лишь бы
вернуть ей жизнь. Но в конечном счете это был благородный недостаток, потому что
отец в своей страсти о себе совершенно не думал и заплатил за любовь дорогой ценой.
О том, как мы доплыли до Кадиса, куда, по слухам, направился корабль де Гарсиа,
рассказывать почти нечего. В Бискайском заливе поднялся встречный ветер и отнес
нас к гавани города Лиссабона, где мы и укрылись.
Но в конечном счете мы благополучно достигли Кадиса, проведя в море сорок дней.
7. АНДРЕС ДЕ ФОНСЕКА
Теперь я должен рассказать обо всем, что приключилось со мной за тот год с лишним,
который я провел в Испании. Однако я буду краток, ибо если начну вспоминать все
подробности, то, наверное, скончаюсь сам, так и не успев окончить свою повесть.
Прежде всего я направился вверх по Гвадалквивиру к Севилье. Красотами этого древнего
мавританского города восторгались многие путешественники, и я не буду на них останавливаться,
потому что мне предстоит рассказ о таких землях, где еще не бывал ни один из вернувшихся
в Англию смельчаков.
Итак, буду краток. Я подумал о том, что мне, наверное, придется задержаться на
некоторое время в Севилье и, не желая привлекать внимания, а также для того, чтобы
избежать лишних расходов, решил заняться своим прежним делом, то есть продолжить
изучение медицины. Для этого я обратился к торговым агентам английской компании,
которые должны были мне помочь, я раздобыл у них рекомендательные письма к севильским
врачам. В них по моей просьбе я был представлен под именем Диего д'Айла, либо не
хотел, чтобы все знали, что я англичанин. С виду я и не был похож на британца, как
уже говорилось, внешность у меня была самая что ни на есть испанская, и подвести
могла только моя речь. Но и это затруднение уменьшалось с каждым днем. Зная язык
с детства от матери, я не упускал ни единой возможности усовершенствоваться в чтении
и в разговоре, и уже через полгода в совершенстве овладел кастильским наречием,
так что лишь едва заметный акцент отличал меня от настоящего испанца. Изучение языков
мне вообще давалось легко.
По прибытии в Севилью я оставил свои вещи в одной из наиболее скромных гостиниц
и немедленно отправился, чтобы вручить свое рекомендательное письмо известному севильскому
врачу, имя которого я теперь уже позабыл. Этот врач имел прекрасный дом на широкой,
обсаженной чудесными деревьями улице Лас Пальмас, ж которой сходились другие маленькие
улочки. По одной из них я и пошел из своей гостиницы. Это был узенький, тихий переулок;
дома выходили на него замкнутыми с трех сторон внутренними двориками, по-испански
- патио. Шагая по переулку, я обратил внимание на человека, сидевшего на табурете
в тени у своего патио. Этот маленький сухой старичок с удивительно умными и зоркими
черными глазами тотчас меня заприметил.
Дом знаменитого врача был расположен таким образом, что старичок его видел, не
вставая с места, и мог следить за всеми, кто входил или выходил ив дверей, Отыскав
этот дом, я снова вернулся в тихий переулочек и принялся прогуливаться по нему взад
и вперед, соображая, что мне сказать врачу, и все это время старичок не спускал
с меня своих проницательных глаз. Наконец я приготовил свою речь и направился к
дому врача, но только для того, чтобы услышать, что тот куда-то вышел. Спросив,
когда его можно видеть, я повернулся и побрел по тому же узенькому переулку. Неторопливыми
шагами дошел я до того места, где сидел старичок, но когда я с ним поравнялся, он
уронил свою широкополую шляпу, которой обмахивался, прямо к моим ногам, Я нагнулся,
поднял ее с мостовой и протянул старичку.
- Премного вам благодарен, юноша! - проговорил он глубоким приятным голосом.
- Вы весьма любезны для иностранца.
- Откуда вы знаете, что я иностранец, сеньор? - спросил я, позабыв от удивления
об осторожности.
- Если бы я не догадался раньше, я бы узнал это сейчас, - ответил он со спокойной
улыбкой. - Ваша кастильская речь говорит сама за себя.
Я поклонился и хотел пройти мимо, когда он снова заговорил со мной: - Вы куда-то
спешите, мой юный друг? Не зайдете ли выпить со мной стаканчик винца? Оно того стоит!
Я уже решил было отказаться, но вдруг подумал, что делать мне совершенно нечего,
а тут я, может быть, узнаю из его разговоров что-нибудь полезное.
- Благодарю вас, сеньор, - сказал я. - День сегодня жаркий, и я не прочь освежиться.
Он тотчас молча поднялся и провел меня во внутренний, вымощенный мраморными плитами
дворик, весь увитый виноградными лозами. Посреди дворика был бассейн, заполненный
водой, подле которого в тени виноградной листвы стояли стулья и маленький столик.
Затворив дверь патио, старичок усадил меня, взял со стола серебряный колокольчик
и позвонил. Из дома выбежала молоденькая прелестная девушка в причудливом испанском
наряде.
- Подай нам вина! - приказал старичок.
Вино появилось мгновенно, белое вино, подобного которому я не пробовал еще ни
разу.
- За ваше здоровье, сеньор... - и здесь мой хозяин остановился, подняв бокал
и вопросительно глядя на меня.
- Диего д'Айла, - отозвался я.
- Гм, гм, - пробормотал он. - Имя испанское, или, вернее, подражание испанскому,
потому что я такого не слышал, а у меня на имена хорошая память.
- Это мое имя, а об остальном думайте, как вам будет угодно, сеньор... - и я
в свою очередь выжидательно посмотрел на него.
- Андрес де Фонсека, - представился он с поклоном, - врач этого города, и достаточно
известный, особенно среди представительниц прекрасного пола. Будь по-вашему, дон
Диего, я принимаю это имя, ибо имена ничего не значат и время от времени их можно
просто менять. Я полагаю, что это никого, кроме их владельцев, не касается. Вы,
я вижу, приезжий... Не удивляйтесь, сеньор! Здешний городской житель не станет оглядываться,
колебаться к расспрашивать о том, как ему куда-то пройти, а, кроме того, уроженцы
Севильи никогда не ходят летом по солнечной стороне улицы. А теперь, если вы не
сочтете мой вопрос нескромным, расскажите, пожалуйста, что привело такого здорового
юношу к моему сопернику и конкуренту? И он кивнул в сторону дома знаменитого врача.
- Дела человека, точно так же, как и его имя, никого не касаются, кроме него
самого, - ответил я, решив про себя, что передо мной один из тех лекарей, которые
позорят наше искусство, бесстыдно гоняясь за пациентами ради наживы. - Однако я
вам отвечу. Я тоже врач, хотя и недостаточно опытный. Я ищу место у какого-нибудь
известного доктора, которому я мог бы помогать в его практике, пополняя свои знания
и одновременно зарабатывая себе на пропитание.
- Ах вот как? В таком случае, сеньор, вы там ничего не найдете, - и он снова
показал на дом врача. - Такие, как он, берут учеников только за хорошее вознаграждение:
таковы обычаи нашего города.
- Значит, мне придется зарабатывать на жизнь другими способом или в другом месте.
- Не торопитесь. Давайте-ка сначала посмотрим, как вы разбираетесь в медицине
и, что гораздо важнее, в природе человеческой, ибо в медицине вообще никто ничего
толком не понимает, но тот, кто познал природу людей, может стать повелителем мужчин
или женщин - их повелительниц.
И без дальнейших околичностей он принялся задавать мне вопросы, каждый из которых
был так тонок и так прямо шел к самой сути дела, что я только удивлялся его проницательности.
Некоторые вопросы относились к медицине, главным образом к особенностям женского
организма, другие, более общие, больше касались женского характера. Наконец, он
кончил и проговорил: - Неплохо, сеньор! Вы юноша со знаниями и способностями, хотя
вам не хватает опыта, как и следовало ожидать, учитывая ваш возраст. В вас виден
ум, сеньор, но также и сердце, и это очень хорошо, потому что даже промахи человека
с добрым сердцем зачастую лучше успехов бессердечного ловкача.
Кроме того, у вас есть воля и вы умеете владеть собой.
Я поклонился, стараясь не показать, как мне приятны его слова.
- Однако, - продолжал он, - все это не заставило бы меня обратиться к вам с предложением,
которое вы сейчас услышите, потому что и более достойные с виду юноши бывают неудачниками,
наивными глупцами или вспыльчивыми задирами, каким и вы можете быть, насколько я
понимаю. Но все же я рискну, потому что вы мне подходите совсем с другой стороны.
Вы сами навряд ли понимаете, что вы очень красивы, сеньор, красивы редкой, необычной
красотой, которую не преминут оценить севильские дамы.
- Весьма польщен, - отозвался я. - Однако позвольте узнать, что означают все
эти комплименты? Короче, что вы мне предлагаете? - Короче? Хорошо. Мне нужен помощник,
обладающий всеми качествами, какие есть у вас, но, кроме того, еще одним, самым
ценным, которое я могу только в вас предполагать, - скромностью. Такой помощник
не будет испытывать недостатка в деньгах, я предоставлю в его распоряжение этот
дом, и он получит такую возможность изучать людей, о какой многие могут только мечтать.
Что вы на это скажете? - Я скажу вам, сеньор, что сначала хотел бы узнать, в чем
я должен помогать. Ваше предложение звучит слишком заманчиво, но я боюсь, что за
все эти блага мне придется выполнять работу, недостойную честного человека.
