О наша надежда, неужели ты скажешь нам нет? Неужели твою душу не переполняет
святая любовь к отечеству? Неужели ты швырнешь оземь поднесенную к твоим устам чашу
с вином свободы и предпочтешь умирать от жажды, как обреченный на муки раб? Да,
риск огромен, быть может, наш дерзкий заговор не удастся, и тогда и ты, и все мы
заплатим за свою дерзость жизнью. Но стоит ли о том жалеть, Гармахис? Разве жизнь
так уж прекрасна? Разве лелеет она нас и оберегает от падений и ударов? Разве горе
и беды не перевешивают тысячекратно крупицу радости, что иногда блеснет нам? Разве
здесь, на земле, мы вдыхаем то благоухание, которое разлито в воздухе потустороннего
мира, и разве так уж страшно вовсе перестать дышать? Что у нас есть здесь, кроме
надежд и воспоминаний? Что мы здесь видим? Одни только тени. Так почему чистый сердцем
должен страшиться перехода туда, где нас ждет успокоение, где воспоминания тонут
в событиях, их породивших, а тени растворяются в свете, который их очертил? Знай
же, Гармахис: истинно велик лишь тот муж, кто увенчал свою жизнь блеском славы,
не меркнущей в веках. Да, смерть дарит букеты маков всем детям земли, но счастлив
тот, кому судьба позволила сплести себе из этих маков венок героя. И нет для человека
смерти более прекрасной, чем смерть борца, освободившего свою отчизну - пусть она
теперь выпрямится, расправит плечи, вскинет голову, и, гордая, свободная, могучая,
как прежде, швырнет в лицо тиранам порванные цепи: теперь уж никогда ни один поработитель
не выжжет на ее челе клеймо раба.
Гармахис, Кемет призывает тебя. Откликнись на его зов, о избавитель! Кинься на
врагов, как Гор на Сета, размечи их, освободи отечество и правь им - великий фараон
на древнем троне...
- Довольно, довольно! - вскричал я, и голос мой потонул в шуме рукоплесканий,
прокатившемся гулким эхом среди могучих стен и колонн. - Неужели меня нужно просить,
заклинать? Да будь у меня сто жизней, разве не счел бы я высочайшим счастьем отдать
их все за наш Египет?
- Достойный ответ! - произнес Сепа. - Теперь ты должен удалиться с этой женщиной,
она омоет твои руки, дабы ты мог принять священные символы власти, и оботрет благовониями
твой лоб, на который мы наденем венец фараона.
Я пошел со старой Атуа в один из храмовых покоев. Там, шепча молитвы, она взяла
золотой кувшин и омыла мои руки чистейшей водой над золотой чашей, потом смочила
кусок тончайшей ткани в благовонном масле и приложила к моему лбу.
- Ликуй, Египет! Ликуй, счастливейший царевич, ты будешь нашим властелином! -
восторженно восклицала она. - О царственный красавец! Ты слишком царственен и слишком
красив, тебе нельзя быть жрецом, все хорошенькие женщины это скажут; но, недаюсь,
ради тебя смягчат суровые законы, предписывающие жрецам воздержание, иначе род фараонов
заглохнет, а этого допустить нельзя. Какое счастье послали мне боги, ведь я вынянчила,
вырастила тебя, я отдала ради твоего спасения жизнь собственного внука! О царственный,
блистательный Гармахис, ты рожден для славы, для счастья, для любви!
- Перестань, Атуа, - с досадой прервал я ее, - не называй меня счастливейшим,
ведь мое будущее тебе неведомо, и не сули мне любви, любовь неотделима от печали,
знай: мне суждено иное, более высокое предназначение.
- Можешь говорить, что хочешь, но радостей любви тебе не миновать, да, да, поверь
мне! И не отмахивайся от любви с таким высокомерием, ведь благодаря ей ты и появился
на свет. Знаешь пословицу, которую любят повторять в Александрии? "Летит гусь -
смеется над крокодилом, а опустился на воду и заснул - тут уж хохочет крокодил".
Вот так-то. А женщины почище крокодилов будут. Крокодилам поклоняются в Атрибисе
- его сейчас называют Крокодилополь, - но женщинам, мой мальчик, поклоняются во
всем мире! Ой, я все болтаю и болтаю, а тебя ждут короновать на царство. Разве я
тебе это не предсказывала? Ну вот, владыка Верхнего и Нижнего Египта, ты готов.
Ступай же!
Я вышел из покоя, но глупые слова старухи засели в голове, и если говорить правду,
не так уж она была глупа, хоть и болтлива - не остановишь.
Когда я вступил в зал, вельможи снова встали и склонились передо мной. Тотчас
же ко мне приблизился отец, вложил мне в руки золотое изображение богини Истины
Маат, золотые венцы бога Амона-Ра и его супруги Мут, символ божественного Хонса
и торжественно вопросил:
- Клянешься ли ты величием животворящей Маат, могуществом Амона-Ра, Мут и Хонса?
- Клянусь, - ответил я.
- Клянешься ли священной землей Кемет, разливами Сихора, храмами наших богов
и вечными пирамидами?
- Клянусь.
- Клянешься ли, помня о страшной судьбе, которая тебя ожидает, если ты не выполнишь
свой долг, - клянешься ли править Египтом в согласии с его древними законами, клянешься
ли чтить его истинных богов, быть справедливым со всеми и во всем, не угнетать свою
страну и свой народ, не предавать, не вступать в сговор с римлянами и греками, клянешься
ли низвергнуть всех чужеземных идолов и посвятить жизнь процветанию свободного Кемета?
- Клянусь.
- Хорошо. Теперь взойди на трон, и я в присутствии твоих подданных провозглашу
тебя фараоном Египта.
Я опустился на трон, осененный распростертыми крыльями богини Маат, и поставил
ноги на скамеечку в виде мраморного сфинкса. Аменемхет снова приблизился ко мне
и надел на голову полосатый клафт, а поверх него пшент - двойную корону, накинул
на плечи царское облачение и вложил в руки скипетр и плеть.
- Богоподобный Гармахис! - воскликнул он. - Этими эмблемами и символами я, верховный
жрец абидосского храма Ра-Мен-Маат, венчаю тебя на царство. Отныне ты - фараон Верхнего
и Нижнего Египта. Царствуй и процветай, о надежда Кемета!
- Царствуй и процветай, о фараон! - эхом отозвались вельможи, низко склоняясь
передо мной.
Потом все они, сколько их было, стали один за другим приносить мне клятву верности.
Когда прозвучала последняя клятва, отец взял меня за руку, и во главе торжественной
процессии мы обошли все семь святилищ храма Ра-Мен-Маат, и в каждом я клал приношения
на алтарь, кадил благовониями и служил литургию, как подобает жрецу. В своем парадном
царском одеянии я совершил приношения в святилище Гора, в Святилище Исиды, Осириса,
Амона-Ра, Хор-эм-ахета, Птаха, и наконец мы вступили в святилище, что расположено
в покоях фараона.
Там все совершили приношение мне, своему божественному фараону, и ушли, оставив
меня одного. Я был без сил от усталости - венчанный на царство владыка Египта.
(На этом первый, самый маленький свиток папируса кончается.)
КНИГА ВТОРАЯ
ПАДЕНИЕ ГАРМАХИСА
Глава I,
повествующая о прощании Аменемхета с Гармахисом;
о прибытии Гармахиса в Александрию;
о предостережении Сепа;
о процессии, в которой Клеопатра
проехала по улицам города в одеждах Исиды,
и о победе Гармахиса над знаменитым гладиатором
Итак, долгая пора искуса миновала, приспело время действовать. Я прошел все ступени
посвящения, был коронован на царство, и хотя простой народ меня не знал, а для жителей
Абидоса я был всего лишь жрец Исиды, тысячи египтян в сердце своем чтили меня как
фараона. Да, время свершений приближалось, меня сжигало нетерпение. Скорее бы свергнуть
чужеземную самозванку, освободить Египет, взойти на трон, который принадлежит мне
по праву, скорее бы очистить от скверны храмы моих богов. Меня переполняла жажда
борьбы, и я ни на минуту не сомневался в своем торжестве. Я смотрел на себя в зеркало
и видел, что это чело - чело триумфатора. Будущее простиралось передо мной широкой
дорогой славы, сверкающей, как Сихор на солнце. Я мысленно беседовал с моей божественной
матерью Исидой; я подолгу сидел в моих покоях, я мысленно возводил новые грандиозные
храмы; обдумывал великие законы, которые принесут моему народу благоденствие; и
в ушах моих звучали восторженные клики благодарной толпы, приветствующей фараона-победителя,
завоевавшего древний трон своей династии, мне было велено, пока мои черные, как
вороново крыло, волосы, которые мне сбрили, вновь отрастут до нужной длины, а чтобы
время не проходило впустую, совершенствовался во всех упражнениях, которые развивают
у мужчины силу и ловкость, а также в искусстве владения разными видами оружия. Кроме
того, я углублял свои познания древних тайн египетского волхвования - для какой
цели, станет ясно позднее, - и старался постичь последние тонкости астрологии, хотя
и без того был достаточно сведущ в этих науках.
Вот какой мы наметили план.
Мой дядя Сепа оставил на время храм в Ана, сославшись на нездоровье, и переехал
в Александрию, где он купил дом, в надежде, как он объяснил всем, что ему поможет
морской воздух, а чудеса знаменитого на весь мир Мусейона и блеск двора Клеопатры
отвлекут от печальных мыслей. Туда-то я к нему и приеду, потому что в Александрии
было самое сердце заговора. И когда наконец дядя Сепа прислал весть, что все готово
к моему приезду, я быстро собрался и, прежде чем отправиться в путешествие, пошел
к отцу принять его благословение. Он сидел в своих покоях за столом, в той же позе,
что и в тот вечер, когда я убил льва и он укорял меня за легкомыслие, его длинная
седая борода лежала на мраморной столешнице, в руках он держал свитки со священными
текстами. Увидев меня, он встал, воскликнул: "Приветствую тебя, о фараон!" - и хотел
опуститься на колени, но я удержал его за руку.
- Не подобает тебе, отец, преклонять передо мной колена, - сказал я.
- Нет, подобает, - возразил он, - я должен отдавать почести моему повелителю,
но если ты не хочешь, я исполню твою волю. Итак, Гармахис, ты уезжаешь. Да пребудет
с тобою мое благословение, сын мой. Пусть те, кому я служу, даруют моим старым глазам
счастье увидеть тебя на троне. Я много трудов потратил, пытаясь прочесть грядущее,
узнать, что тебя ждет, но вся моя мудрость не помогла мне проникнуть сквозь завесу
тайны. Предначертания ускользают от меня, и порой я погружаюсь в отчаяние. Но ты
должен знать, что на твоем пути тебя подстерегает опасность, и эта опасность - женщина.
Мне это открылось давно, и потому ты был призван служить всеблагой владычице Исиде,
которая отвращает помыслы своих жрецов от женщин до тех пор, пока ей не будет угодно
снять запрет. Ах, сын мой, зачем ты так красив, так великолепно сложен и могуч,
в Египте нет равных тебе, да, ты поистине царь, твоя сила и красота как раз и могут
завлечь тебя в западню. Поэтому держись подальше от александрийских обольстительниц,
- кто-то из них может вползти в твое сердце, как змея, и выведать твою тайну.
- Ты зря тревожишься, отец, - ответил я с досадой, - алые губки и томные взгляды
меня не занимают, главное для меня - выполнить мой долг.
- Достойный ответ, - сказал он, - да будет так и впредь. А теперь прощай. Да
сбудется мое желание и да увижу я тебя в нашу следующую встречу на троне, в тот
радостный день, когда я, вместе со всеми жрецами Верхней Земли, приеду поклониться
нашему законному фараону.
Я обнял его и пошел прочь. Увы, если бы я знал, какую встречу нам уготовала судьба!
И вот я снова плыву вниз по Нилу - путешественник с весьма скромными средствами.
Любопытствующим попутчикам я объяснял, что я - приемный сын верховного жреца из
Абидоса, готовился принять жреческий сан, но понял, что служение богам меня не привлекает,
и вот решил попытать счастья в Александрии, - благо все, за исключением немногих
посвященных, считали меня внуком старой Атуа.
Ветер дул попутный, и на десятый день вечером впереди показалась величественная
Александрия - город тысячи огней. Над огнями возвышался беломраморный маяк Фароса,
это величайшее чудо света, и на его верху сиял такой яркий свет, что казалось, это
солнце заливает порт и указывает путь кормчим далеко в море. Наше судно осторожно
причалило к берегу, ибо было темно, я сошел на набережную и остановился, пораженный
зрелищем огромных зданий и оглушенный гомоном многоязыкой толпы. Казалось, здесь
собрались представители всех народов мира и каждый громко говорит на своем языке.
Так я стоял в полной растерянности, но тут ко мне подошел какой-то юноша, тронул
за плечо и спросил, не из Абидоса ли я приплыл и не Гармахис ли мое имя. Я ответил
- да, и тогда он, приблизив губы к моему уху, тихо прошептал тайный пароль, потом
подозвал взмахом руки двух рабов и приказал им снести с барки на берег мои вещи.
Они повиновались, пробившись сквозь толпу носильщиков, настойчиво предлагавших свои
услуги. Я двинулся за юношей по набережной, сплошь застроенной винными лавками,
и во всех было много мужчин самого разного обличья, они пили вино и смотрели на
танцующих женщин - едва прикрытых чем-то прозрачным или вовсе раздетых.
Но вот набережная с освещенными лавками кончилась, мы повернули направо и пошли
по широкой вымощенной гранитом улице, между большими каменными домами с крытой аркадой
вдоль фасада - я таких никогда не видел. Свернув еще раз направо, мы оказались в
более тихом квартале, где улицы были почти пустынны, лишь изредка встречались компании
подгулявших бражников. Наконец мой провожатый остановился возле дома из белого камня.
Мы вошли в ворота, пересекли дворик и вступили в освещенное светильником помещение.
Навстречу мне бросился дядя Сепа, радуясь моему благополучному прибытию.
Когда я вымылся и поел, он рассказал мне, что дела пока идут хорошо и при дворе
никто о заговоре не подозревает. Далее я узнал, что дядя был во дворце у Клеопатры,
- царице сообщили, что в Александрии живет верховный жрец из Ана, и она тотчас же
послала за ним и долго расспрашивала - вовсе не о наших замыслах, ей и в голову
не приходило, что кто-то может покуситься на ее власть, просто до нее дошли слухи,
будто в Великой пирамиде близ Ана спрятаны сокровища. Она ведь безмерно расточительна,
ей вечно нужны деньги, деньги, деньги, и вот сейчас она задумала ограбить пирамиду.
Но дядя Сепа посмеялся над ней, он сказал, что пирамида - место упокоения божественного
Хуфу, что же касается ее тайн, то дяде Сепа ничего о них не известно. Услышав эти
слова, Клеопатра разгневалась и поклялась своим троном, что прикажет разобрать пирамиду
камень за камнем и найдет скрытые в ней сокровища. Он опять рассмеялся и ответил
пословицей, которую часто повторяют жители Александрии: "Царь живет несколько десятков
лет, а горы - вечно". Она улыбнулась, ибо ей понравилась его находчивость, и мирно
с ним простилась. Потом дядя Сепа сказал, что утром я увижу эту самую Клеопатру.
Ведь завтра - день ее рождения (кстати, и мой тоже), и она, облачившись в наряд
богини Исиды, торжественно проследует от своего дворца на мысе Лохиас к Серапеуму,
дабы принести в его святилище жертву лжебогу, которому посвящен храм. Посмотрим
процессию, а потом будем искать способ, как мне проникнуть во дворец царицы и приблизиться
к ней.
