Я едва держался на ногах от усталости, и меня уложили спать, но непривычная обстановка,
шум на улице, мысли о завтрашнем дне гнали сон. Лишь небо начало сереть, я оделся,
поднялся по лестнице на крышу и стал ждать рассвета. Наконец из-за горизонта брызнули
солнечные лучи и осветили беломраморное чудо - фаросский маяк, и в тот же самый
миг огонь его померк и стал невидим, точно солнце его погасило. Потом свет подкрался
к дворцам на мысе Лохиас, где почивала Клеопатра, и затопил их - они засверкали,
точно драгоценности, украшающие темную, прохладную грудь моря. Дальше полился свет,
нежно поцеловал купол мавзолея, где покоится великий Александр, озарил башни и крыши
множества дворцов и храмов, хлынул в колоннады знаменитого Мусейона, который возвышался
совсем недалеко от нашей улицы, окатил волной величественное здание святилища, где
хранится вырезанное из слоновой кости изображение лжебога Сераписа, и наконец, словно
истощив себя, уполз в огромный мрачный Некрополь. День разгорался, гоня последние
тени ночи и заполняя все улицы, улочки и переулки Александрии - в этот утренний
час она казалась алой, как царская мантия, да и раскинулась по-царски пышно и торжественно.
С севера подул ветер, унес с моря туман, и я увидел голубую воду гавани и качающиеся
на ней тысячи судов. Увидел гигантский мол Гептастадиум, лабиринт улиц, бесчисленное
множество домов - роскошную, великолепную Александрию, эту царицу, как бы восседающую
на троне среди своих владений - океана и озера Мариотис, - и грудь мне стеснил восторг.
Этот город, вместе с другими городами и странами, принадлежит мне! Что ж, за него
стоит бороться! Вдосталь налюбовавшись этим сказочным великолепием, я помолился
благодетельной Исиде и сошел с крыши.
В комнате внизу был дядя Сепа. Я рассказал ему, что смотрел, как над Александрией
поднималось солнце.
- Вот как! - бросил он и пристально поглядел на меня из-под своих косматых бровей.
- Ну и что, понравилась тебе Александрия?
- Понравилась ли? Да я подумал, что здесь, в этом городе как раз и живут боги!
- Вот именно! - гневно воскликнул он. - Ты угадал - здесь живут боги, но это
все боги зла! Говоришь, город! Нет, это вертеп, где все погрязли в распутстве, зловонная
постыдная язва, рассадник ложной веры, рожденной извращением ума! О, как я жажду,
чтобы от нее не осталось камня на камне, чтобы все ее богатства были погребены в
пучине вод! Пусть чайки с криками носятся над тем проклятым местом, где она некогда
стояла, пусть ветер, чистый, не отравленный тлетворным дыханием греков, свободно
веет над ее руинами на всем пространстве между океаном и озером Мариотис! О царственный
Гармахис, не допусти, чтоб роскошь и красота Александрии совращали твою душу, яд,
который они источают, губит истинную веру, не дает древней религии расправить свои
божественные крылья. Когда настанет срок и ты будешь править страной, разрушь этот
проклятый город, Гармахис, и утверди свой трон там, где он стоял при твоих предках
- среди белых стен Мемфиса. Запомни навсегда: Александрия - роскошные ворота, в
которые входит погибель Египта. Пока они стоят, они открыты для всего мира - врывайся
кто хочешь и грабь нашу страну, насаждай любую ложную веру, топчи египетских богов.
Что я мог ему ответить? Он был прав. И все же, и все же город казался мне дивно
прекрасным! Мы позавтракали, и дядя сказал, что пора идти смотреть, как Клеопатра
с торжественной процессией прошествует к храму Сераписа. Выход состоится еще не
скоро, часов в десять, бездельники александрийцы так падки на зрелища, что если
мы не поспешим, то нам нипочем не пробиться сквозь плотные толпы зевак, которые
уже собираются на улицах по пути следования царицы. И мы отправились, чтобы занять
места на деревянном помосте, который сколотили вдоль широченной улицы, прорезающей
весь город до самых Канопских ворот. Дядя заранее позаботился купить для нас там
места и заплатил за них недешево.
Народ уже запрудил улицы, и нам пришлось основательно поработать локтями, продираясь
к деревянному помосту, защищенному полотняной крышей и задрапированному ярко-красными
тканями. Мы уселись на скамью и стали ждать, разглядывая многотысячную роящуюся
толпу, которая галдела, пела и громко разговаривала на разных языках. Прошло несколько
часов. Наконец появились солдаты, одетые на манер римских легионеров в кольчугу,
и стали расчищать путь. За ними выступили глашатаи, и, призвав народ к тишине (в
ответ толпа лишь пуще зашумела, а те, кто пел, и вовсе оглушили нас), возвестили,
что грядет царица Клеопатра. Потом по улице торжественным маршем прошла тысяча сицилийских
стрелков, за ней тысяча фракийцев, тысяча македонцев, тысяча галлов, все в боевых
доспехах, какие носят воины их стран, и соответственно вооружение. За ними выступали
пятьсот всадников - те самые, которых называют неуязвимыми, потому что кольчугой
сплошь покрыты не только люди, но и лошади. Неуязвимых сменили юноши и девушки в
роскошных развевающихся одеждах, в золотых венцах - они изображали день, утро, вечер,
ночь, землю и небо. Дальше следовало множество красавиц, они лили на землю благовония
и усыпали ее пышно распустившимися цветами. Вдруг по толпе прокатился крик: "Клеопатра!
Клеопатра!", у меня перехватило дыхание, и я устремился вперед, чтобы увидеть ту,
которая посмела надеть на себя наряд Исиды.
Толпа заколыхалась, люди напирали друг на друга в густой плотной массе и совершенно
загородили от меня улицу. Этого я уже не мог вынести, я перескочил через ограду
помоста и пробился сквозь толпу в самый первый ряд - при моей силе и ловкости мне
это ничего не стоило. И тут я увидел, что по улице бегут рабы-нубийцы в венках из
плюща и увесистыми дубинками теснят народ ближе к домам. Один из них мне сразу бросился
в глаза: гигант могучего сложения, нагло кичащийся своей силой, он без разбору наносил
удары направо и налево, - истинный хам, которому вдруг дали власть. Рядом с мной
стояла женщина с ребенком на руках, судя по внешности - египтянка, и нубиец, увидев,
что она слаба и беззащитна, стукнул ее дубинкой по голове, и она молча рухнула на
землю. Народ зароптал. А я - кровь так и вскипела во мне, гнев ослепил разум. В
руке у меня был жезл из кипрского оливкового дерева, и когда черное чудовище захохотало
над женщиной, которая корчилась на земле от боли, и над ее плачущим ребенком я размахнулся
и обрушил жезл не его спину. Я вложил в удар всю свою ярость, и крепкое дерево сломалось,
из раны на плече гиганта брызнула кровь, листья плюща сразу стали красными. Взревев
от бешенства и боли - еще бы, ведь мучители не выносят мук, - он метнулся ко мне.
Народ раздался, только женщина осталась лежать, и вокруг нас образовалось небольшое
свободное пространство. Нубиец зверем кинулся на меня, но я вонзил ему кулак в переносицу
- другого оружия у меня не было, - и он зашатался, точно жертвенный бык, которому
жрец нанес первый удар топором. Толпа разразилась одобрительными криками, она ведь
любит глазеть на драки, а нубиец был знаменитый гладиатор, он всегда всех побеждал.
Негодяй собрал все свои силы и начал наступать, изрыгая проклятья и вертя над головой
дубинку, потом изловчился и обрушил ее на меня с таким остервенением, что, не отскочи
я в сторону с кошачьим проворством, он размозжил бы мне череп. Но вся сила удара
пришлась по земле, дубинка разлетелась в щепы. Толпа разразилась криками, а великан
снова ринулся на меня, он обезумел от жажды крови и ничего не соображал, ему надо
было как можно скорее прикончить, убить, растерзать врага. Но я с воплем схватил
его за горло - он был так могуч, настолько превосходил меня силой, что только так
я мог попытаться его одолеть, - схватил и сжал мертвой хваткой. Он молотил меня
своими огромными кулачищами, а я все упорнее стискивал и стискивал ему горло, вдавливая
большие пальцы в кадык. Он кружил по площадке, потом упал на землю, надеясь хоть
так оторвать меня от себя. Мы принялись кататься, но я не ослаблял хватки, и наконец
он захрипел, задыхаясь, и потерял сознание. Он лежал внизу, подо мной, а я уперся
коленом ему в грудь и готовился прикончить его, но дядя и еще несколько человек
оторвали меня от нубийца и оттащили прочь.
И, конечно же, я не заметил, что к нам тем временем приблизилась колесница с
царицей, впереди которой шагали слоны, а сзади вели львов, и что суматоха, вызванная
дракой, вынудила процессию остановиться. Я поднял голову и, разгоряченный дракой,
с трудом переводя дух, весь в крови, ибо кровь, которая лилась из носа и изо рта
великана нубийца, запятнала мои белые одежды, в первый раз увидел живую Клеопатру.
Колесница царицы была из чистого золота, ее влекли молочно-белые жеребцы. Возле
Клеопатры в колеснице стояли две очень красивые девушки в греческих платьях, одна
справа, другая слева, и овевали ее сверкающими опахалами. Ее голову венчал убор
Исиды - золотые изогнутые рога и между ними крупный диск полной луны с троном Осириса,
дважды обвитый уреем. Это сооружение держалось на золотой шапочке в виде сокола
с крыльями синей эмали, глаза сокола были из драгоценных камней, а из-под шапочки
лились ее черные длинные, до пят, волосы. На плечах вокруг стройной нежной шеи лежало
широкое золотое ожерелье с изумрудами и кораллами. На запястьях и выше локтей -
золотые браслеты, тоже с изумрудами и кораллами, в одной руке священный ключ жизни
тау, выточенный из горного хрусталя, в другой - золотой царский жезл. Торс под обнаженной
грудью обтянут сверкающей, как чешуя змеи, тканью, сплошь расшитой драгоценными
камнями. Под этим сверкающим одеянием была сотканная из золотых нитей юбка с драпировкой
из прозрачного вышитого шелка с острова Кос, она пышными складками падала к ее маленьким
белым ножкам в сандалиях с застежками из огромных жемчужин.
Мне было довольно одного-единственного взгляда, чтобы все это разглядеть. Потом
я посмотрел на ее лицо - лицо, которое пленило Цезаря, погубило Египет и в будущем
должно было сделать Октавиана властелином мира - посмотрел и увидел безупречно прекрасную
гречанку: округлый подбородок, пухлые изогнутые губы, точеные ноздри, тонкие, как
раковина, совершенной формы уши; широкий низкий лоб, гладкий, как мрамор, темные
кудрявые волосы, падающие тяжелыми волнами и блестящие на солнце; плавные дуги бровей,
длинные загнутые ресницы. Она явилась мне в апофеозе своей царственной красоты и
величия. Сияли ее изумительные глаза, лиловые, как кипрские фиалки, - глаза, в которых,
казалось, спит ночь со всеми ее тайнами, непостижимыми, как пустыня, но и живые,
как ночь, которая то темнее, то светлее, то вдруг озаряется вспышками света, рожденного
в звездной пропасти неба. Да, я увидел это чудо, хотя и не умею описать его. И сразу
же, тогда еще, я понял, что могущество чар этой женщины заключается не только в
ее несравненной красоте. Покоряет то ликование, тот свет, которые переполняют ее
необузданную, страстную душу и прорываются к нам сквозь телесную оболочку. Ибо эта
женщина - порыв и пламя, подобной ей никогда в мире не было и не будет. Огонь ее
пылкого сердца озарял ее, даже когда она погружалась в задумчивость. Но стоило ей
стряхнуть печаль, и глаза ее вспыхивали, точно два солнца, голос журчал нежной вкрадчивой
музыкой - есть ли на свете человек, способный рассказать, какой бывала Клеопатра
в такие минуты? Ей было даровано непобедимое обаяние, которым так влечет нас женщина,
ей был дарован глубочайший ум, за который мужчина так долго сражался с небом. И
с этим обаянием, с этим умом уживалось зло, то поистине демоническое зло, которое
не ведает страха и, глумясь над людскими законами, захватывает ради забавы империи
и с улыбкой смотрит, как льются ей в угоду реки крови. И все это сплелось в ее душе,
создав ту Клеопатру, покорить которую не может ни один мужчина, и ни один мужчина
не может позабыть, если хоть раз ее увидел, величественную, как гроза, ослепительную,
как молния, беспощадную, как чума, и все же с сердцем женщины. Все знают, что она
совершила. Горе миру, когда на него еще раз падет такое же проклятье!
Клеопатра равнодушно повернула голову взглянуть, почему волнуется толпа, и на
миг наши глаза встретились. Ее глаза были темные и как бы обращены в себя, словно
она и видит, что происходит, но все это скользит мимо сознания. Потом глаза вдруг
ожили, и даже цвет их изменился, как меняется цвет моря, когда налетит ветер. Сначала
в них мелькнул гнев, потом рассеянный интерес; когда же она увидела распростертое
на земле тело гиганта нубийца, которого я готовился убить, и узнала в нем того самого
непобедимого гладиатора, в глазах появилось что-то весьма похожее на удивление.
И, наконец, они смягчились, хотя выражение ее лица ничуть не изменилось. Но тому,
кто хотел прочесть мысли Клеопатры, нужно было смотреть ей в глаза, потому что в
лице было мало игры. Обернувшись, она что-то сказала своим телохранителям. Они выступили
вперед и подвели меня к ней. Народ в мертвом молчании ждал, что вот сейчас меня
казнят.
Я стоял перед ней, скрестив на груди руки. Да, я был ошеломлен ее ослепительной
красотой, но в моем сердце кипела ненависть к ней, этой смертной женщине, посмевшей
надеть на себя наряд Исиды, к этой самозванке, отнявшей у меня трон, к этой блуднице,
расточающей богатства Египта на золотые колесницы и благовония. Она оглядела меня
с ног до головы и спросила своим звучным грудным голосом на языке Кемета, которым
она великолепно владела, единственная из всех Лагидов:
- Кто ты такой, египтянин, - а ты египтянин, я вижу, - кто ты такой, что осмелился
избить моего раба, который расчищал мне путь по улицам моего города?
- Кто я? Меня зовут Гармахис, - смело ответил я. - Я астролог, приемный сын верховного
жреца храма Сети и правителя Абидоса, приехал сюда в поисках судьбы. А раба твоего
я избил, о царица, потому что он ударил дубинкой эту женщину, без всякой вины с
ее стороны. Спроси народ, лгу я или говорю правду.
- Гармахис... - произнесла она задумчиво. - У тебя благородное имя и внешность
и манеры аристократа.
Потом обратилась к стражу, который видел, что произошло, и велела ему все рассказать.
Он не погрешил против правды, ибо почувствовал ко мне расположение, когда я одолел
в драке нубийца. Выслушав стража, Клеопатра что-то сказала девушке с опахалом, которая
стояла возле нее, - девушка была очень красивая, с роскошными кудрявыми волосами
и темными застенчивыми глазами. Девушка прошептала какие-то слова в ответ. Тогда
Клеопатра приказала подвести к себе раба; стражи подняли нубийца, к которому вернулось
сознание, и подвели к ней вместе с женщиной, которую он сбил дубинкой на землю.
- Собака, трус! - бросила она все тем же звучным грудным голосом. - Ты кичишься
своей силой и потому ударил слабую женщину, но этот юноша оказался сильнее, и ты
сдался, презренный. Ну что ж, сейчас ты получишь хороший урок. Отныне если тебе
вздумается ударить женщину, ты сможешь бить ее только левой рукой. Эй, стражи, отрубить
этой черной твари правую руку.
