- Поистине, ты мудрейший из прорицателей! - воскликнула она. - Ты читаешь в моем
сердце и видишь благой знак в том, что на первый взгляд кажется дурным предзнаменованием.
- Ты права, о царица, - сказала Хармиана, которая стояла рядом, опустив глаза,
и в нежных переливах ее голоса мне послышались недобрые нотки. - Да не оскорбят
отныне дурные предзнаменования твой слух, пусть все зло оборачивается для тебя таким
же благом.
Клеопатра сцепила пальцы за головой и, откинувшись назад, посмотрела на меня
полузакрытыми глазами.
- Ну что ж, египтянин, покажи нам теперь свое искусство, - сказала она. - На
улице еще жарко, а эти иудейские послы с их разговорами об Ироде и Иерусалиме мне
до смерти наскучили, терпеть не могу Ирода, он очень скоро в этом убедится, а послы
- нет, я их сегодня не приму, хоть я бы и не прочь поболтать на иудейском. Итак,
что ты умеешь? Надеюсь, позабавишь нас какими-нибудь новыми фокусами? Клянусь Сераписом,
если ты так же хорошо чародействуешь, как прорицаешь, я обещаю тебе место при дворе,
хорошие деньги и подарки - если, конечно, твоя возвышенная душа не восстает в негодовании
при мысли о подарках.
- Новых фокусов я не придумал, - ответил я, - но есть такие приемы волхвований,
которые применяют очень редко и с большой осторожностью, и тебе, царица, они могут
быть в новинку. Ты не боишься колдовства?
- Я ничего не боюсь; вызывай самые страшные силы. Поди ко мне, Хармиана, сядь
рядом. Начинай. Нет, постой, а где другие девушки, где Ирада и Мерира? Они ведь
тоже любят представления волшебников.
- Нет, не зови их, - остановил я ее, - когда много народу, чары плохо действуют.
Итак, смотрите! - И, глядя на двух женщин, я бросил на пол мою палочку и стал шептать
заклинание. Минуту палочка лежала неподвижно, потом начала медленно извиваться.
Потом свернулась в кольцо, поднялась и начала раскачиваться. Вот на ее головке появились
очки - она превратилась в змею, и змея поползла, грозно шипя.
- Ну удивил, нечего сказать! - презрительно вскричала Клеопатра. - И это-то ты
называешь колдовством? Фокус стар как мир, любой уличный колдун умеет его делать.
Я видела такое сотни раз.
- Не торопись, царица, - ответил я, - это всего лишь начало. - И тут же змею
как бы разрезало на несколько частей, и каждая часть вытянулась в длинную змею.
Эти змеи тоже разделились на множество маленьких, они росли и снова распадались,
так что очень скоро под взглядами зачарованных женщин пол покоя словно бы залили
играющие волны - это кишел толстый слой змей, они ползли друг по другу, шипели,
свивались в кольца... Я сделал знак, и все устремились ко мне, стали медленно обвивать
мне ноги, туловище, руки, и весь я покрылся многослойным панцирем змей, только лицо
оставалось открытым.
- Это ужасно, ужасно! - закричала Хармиана и спрятала лицо в складках Клеопатриной
юбки.
- Довольно, волшебник, довольно! - повелела Клеопатра. - Твое колдовство поразило
нас.
Я взмахнул рукой, с которой свисали змеи, и все исчезло. У ног моих лежала черная
палочка эбенового дерева с головкой из слоновой кости, и больше ничего не было.
Женщины взглянули друг на друга и ахнули от изумления. Но я поднял свою палочку
и, сложив на груди руки, встал перед ними.
- Довольна ли царица моим убогим представлением? - смиренно спросил я.
- О да, египтянин, довольна! Такого искусства я никогда не видела. С сегодняшнего
дня ты - мой придворный астроном, тебе даруется право бывать в покоях царицы. У
тебя есть в запасе что-нибудь еще занимательное?
- Есть, царица. Прикажи слегка затенить покой, и я покажу тебе еще одно представление.
- Мне немного страшно, - сказала Клеопатра, - но все равно опусти занавеси, Хармиана,
как просил Гармахис.
Занавеси опустились, в покое стало сумрачно, будто приближался вечер. Я шагнул
вперед и встал рядом с Клеопатрой.
- Смотри туда! - властно приказал я, указывая палочкой на то место, где я стоял
раньше. - Смотри туда, и ты увидишь то, что у тебя в мыслях.
В немом молчании обе женщины пристально, с испуганными лицами глядели в пустоту.
И под их взглядом на этом месте сгустилось облачко. Оно медленно вытянулось и
стало обретать очертания, - то были очертания мужчины, довольно смутные в сумраке
покоя, они то проступали четче, то как бы таяли.
Я возгласил:
- Тень, заклинаю тебя, воплотись!
И лишь только я воззвал, смутный силуэт вдруг превратился в человека, очень ясно
видимого. Перед нами был державный Цезарь, на голову наброшена тога, туника вся
в крови от бесчисленных ран. С минуту он постоял, потом я взмахнул рукой, и он исчез.
Я повернулся к сидящим на ложе женщинам и увидел, что прелестное лицо Клеопатры
искажено ужасом. Губы серые, как пепел, широко открытые глаза застыли, и вся она
дрожит.
- О, боги! - Голос ее прервался. - О, боги, кто ты? Кто ты, умеющий вызывать
на землю мертвых?
- Я - астроном царицы, ее кудесник, ее слуга, - все, что она пожелает, - ответил
я со смехом. - Стало быть, я показал именно то, что мысленно видела царица?
Она мне не ответила, но встала и вышла из покоя через другую дверь.
Потом с ложа поднялась и Хармиана и отняла от лица руки, ибо ее тоже обуял смертельный
страх.
- Как ты это делаешь, мой царственный Гармахис? - спросила она. - Открой мне!
Я скажу тебе правду: я боюсь тебя.
- Не бойся, - ответил я. - Может быть, ты видела лишь то, что было в моем воображении.
В мире нет ничего, кроме теней. Откуда же тебе знать их природу? Откуда тебе знать,
что истинно существует, а что нам только кажется? Но скажи лучше, как все прошло?
И помни, Хармиана: эту игру мы должны довести до конца.
- Все получилось великолепно, - ответила она. - Завтра утром вся Александрия
будет рассказывать, что произошло у ворот и здесь, при одном твоем имени людей станет
бросать в дрожь. А теперь почтительно прошу тебя: следуй за мной.
Глава IV,
повествующая о том,
как Гармахис дивился повадкам Хармианы,
и о том, как его провозгласили богом любви
Назавтра я получил письменное уведомление, что назначен астрологом и главным
прорицателем царицы, с указанием суммы жалованья и перечнем привилегий, полагающихся
мне в этой должности, а они были весьма значительны. Мне также были отведены во
дворце комнаты, из которых я поднимался ночью на высокую башню обсерватории, наблюдал
звезды и сообщал, что предвещает их расположение. Как раз в это время Клеопатру
чрезвычайно волновали политические дела, и, не зная, чем кончится жестокая борьба
между могущественными группировками в Риме, но желая примкнуть к сильнейшей, она
постоянно советовалась со мной и спрашивала, что предвещают звезды. Я читал их ей,
руководствуясь высшими интересами дела, которому себя посвятил. Римский триумвир
Антоний воевал сейчас в Малой Азии и, по слухам, был страшно зол на Клеопатру, потому
что она, как ему сообщили, будто бы выступает против триумвирата, и ее военачальник
Серапион даже сражался на стороне Кассия. Клеопатра же пылко убеждала меня и всех
прочих, что Серапион действовал вопреки ее воле. Но Хармиана мне открыла, что и
здесь не обошлось без участия злосчастного Диоскорида, ибо Клеопатра, следуя его
предсказанию, сама тайно послала Серапиона с войском на помощь Кассию, когда приказывала
Аллиену направить легионы ему в поддержку. Но это не спасло Серапиона, ибо, желая
доказать Антонию свою невиновность, Клеопатра велела схватить военачальника в святилище,
где он укрылся, и казнить. Горе тем, кто выполняет желания тиранов, когда весы судьбы
склоняются не в их сторону! Увы, Серапион поплатился за это жизнью.
Меж тем нашим планам сопутствовал успех, ибо Клеопатра и ее советники были совершенно
поглощены событиями, происходящими за пределами Египта, и никому из них и в голову
не приходило, что сам Египет может восстать. С каждым днем число наших сторонников
увеличивалось во всех городах страны, даже в Александрии, которую Египет как бы
даже не считает Египтом - настолько все здесь нам было чуждо и враждебно. Каждый
день к нам примыкали все новые колеблющиеся и клялись служить нашему делу священной
клятвой, которую нельзя нарушить, и мы чувствовала, что наши замыслы покоятся на
прочном основании. Несколько раз в неделю я покидал дворец и шел к дяде Сепа обсуждать,
как обстоят дела, встречался в его доме с сановниками и верховными жрецами, которые
жаждали освобождения Кемета.
Я часто виделся с царицей Клеопатрой и каждый раз заново поражался глубине и
широте ее редкого ума, - он был неисчерпаемо богат и сверкал, как золотая ткань,
расшитая драгоценными камнями, озаряя своим переливчатым сиянием ее прекрасное лицо.
Она немного боялась меня и потому желала заручиться моей дружбой, обсуждала со мной
самые разные темы, вовсе не связанные с астрологией и прорицаниями. Много времени
я проводил и в обществе госпожи Хармианы, - вернее, она почти всегда была возле
меня и я даже не замечал, когда она исчезала и когда появлялась. Она подходила совсем
близко своими легкими неслышными шагами, я оборачивался и вдруг видел, что она за
моей спиной, стоит и смотрит на меня из-под длинных опущенных ресниц. Никакая услуга
не затрудняла ее, она выполняла все мгновенно; и днем, и ночью она трудилась во
имя нашей великой цели.
Но когда я благодарил ее за преданность и говорил, что скоро, совсем скоро настанет
время, когда я смогу отблагодарить ее по-царски, она топала ножкой, надувала губки,
как капризный ребенок, и возражала, что хоть я и великий ученый, но не знаю самых
простых вещей: любовь не требует награды, она сама по себе счастье. Я же, глупец,
вовсе не искушенный в любви, не знающий и не замечающий женщин, думал, что она говорит
о любви к Кемету и считает счастьем служить делу его освобождения. Я выражал свое
восхищение ее верностью отчизне, а она в гневе разражалась слезами и убегала, оставлял
меня в величайшем недоумении. Ведь я не знал о ее страданиях. Не знал, что, сам
того не желая, внушил этой девушке страстную любовь, и эта любовь измучила, истерзала
ее сердце, что оно все время кровоточит, словно в него вонзили десятки стрел. Ничего-то,
ничего-то я не знал, да и как мог я догадаться о ее любви, ведь для меня она была
всего лишь помощницей в нашем общем священном деле. Меня не волновала ее красота,
и даже когда она склонялась ко мне и ее дыхание касалось моих волос, я не чувствовал
в ней женщину, я любовался ею, как мужчина любуется прекрасной статуей. Что мне
радости земной любви, ведь я посвятил себя служению Исиде и делу освобождения Египта!
Великие боги, подтвердите, что я не виновен в том, что со мной случилось и стало
причиной моего несчастья и навлекло несчастье на наш Кемет!
Какая непостижимая вещь - любовь женщины, столь хрупкая, когда лишь зародилась,
и столь грозная, когда развилась в полную силу! Ее начало напоминает ручеек, пробившийся
из недр горы. А чем ручеек становится потом? Ручеек превращается в могучую реку,
по которой плывут караваны богатых судов, которая животворит землю и дарит ей радость
и счастье. Но вдруг эта река поднимается и смывает все, что было посеяно с такой
надеждой, обращает в обломки построенное и рушит дворцы нашего счастья и храмы чистоты
и веры. Ибо когда Непостижимый творил Мироздание, он вложил в его закон одной из
составных частей семя женской любви, и на его непредсказуемом развитии зиждется
равновесие миропорядка. Любовь возносит ничтожных на неизмеримые высоты власти,
низвергает великих в прах. И пока существует это таинственнейшее создание природы
- Женщина, Добро и Зло будут существовать неразделимо. Она стоит и, ослепленная
любовью, плетет нить нашей судьбы, она льет сладкое вино в горькую чашу желчи, она
отравляет здоровое дыхание жизни ядом своих желаний. Куда бы ты ни ускользнул, она
будет всюду пред тобой. Ее слабость - твоя сила, ее могущество - твоя гибель. Ею
ты рожден, ей обречен. Она твоя рабыня, и все же держит тебя в плену; ради нее ты
забываешь о чести; стоит ей прикоснуться к запору, и он отомкнется, все преграды
перед ней рушатся. Она безбрежна, как океан, она переменчива, как небо, ее имя -
Непредугаданность. Мужчина, не пытайся бежать от Женщины и от ее любви, ибо, куда
бы ты ни скрылся, она - твоя судьба, и все, что ты творишь, ты творишь для нее.
И так случилось, что я, Гармахис, чьи помыслы были всегда бесконечно далеки от
женщин и от их любви, стал волею судьбы жертвой того, что в своем высокомерии презирал.
Хармиана полюбила меня - почему ее выбор пал на меня, мне неведомо, но ее постигла
любовь, и я расскажу, к чему эта ее любовь всех привела. Пока же я, ни о чем не
догадываясь, видел в ней лишь сестру и, как мне казалось, шел рука об руку к нашей
общей цели.
Время летело, и вот наконец мы все подготовили.
Завтра ночью будет нанесен удар, а нынче вечером во дворце устроили веселое празднество.
Днем я встретился с дядей Сепа и с командующими пяти сотен воинов, которые ворвутся
завтра в полночь во дворец после того, как я заколю царицу Клеопатру, и перебьют
римских и галльских легионеров. Еще раньше я договорился с начальником стражи Павлом,
который чуть не ползал передо мной на коленях после того, как я заставил его войти
в ворота. Сначала припугнув его, потом обещав щедро вознаградить, я добился от него
обещания отпереть по моему сигналу завтра ночью боковые ворота с восточной стороны
дворца, ибо дежурить должен был именно он со своими стражами.
Итак, все было готово, еще несколько дней - и древо свободы, которое росло двадцать
пять лет, наконец-то расцветет. Во всех городах Египта собрались вооруженные отряды,
со стен не спускались дозорные, ожидая прибытия вестника, который сообщит, что Клеопатра
убита и трон захватил наследник истинных древних фараонов Египта Гармахис.
Да, все приготовления завершились, власть сама просилась в руки, как спелый плод,
который ждет, чтобы его сорвали. Я сидел на царском пиру, но сердце мое давила тяжесть,
в мыслях витала темная тень недоброго предчувствия. Сидел я на почетном месте, рядом
с сиятельной Клеопатрой, и, оглядывая рады гостей, сверкающих драгоценностями, увенчанных
цветами, отмечал тех, кого я обрек на смерть. Передо мной возлежала Клеопатра в
апофеозе своей красоты, от которой у гладящих на нее захватывало дух, как от шума
вдруг налетевшего полуночного урагана или при виде разбушевавшегося моря. Я не сводил
с нее глаз: вот она пригубила кубок с вином, погладила пальцами розу в своем венке,
а сам в это время думал о кинжале, спрятанном у меня под складками одежды, который
я поклялся вонзить в ее грудь. Я смотрел и смотрел на нее, разжигая в себе ненависть
к ней, пытаясь наполнить душу торжеством от того, что она умрет, но не находил в
себе ни ненависти, ни торжества. Здесь же, рядом с царицей, как всегда то и дело
взглядывая на меня из-под своих длинных пушистых ресниц, возлежала прелестная госпожа
Хармиана. Кто, любуясь ее детски ясным лицом, поверил, бы, что именно она устроила
западню, в которую должна попасться столь любящая ее царица и там погибнуть жалкой
смертью? Кому пришло бы в голову, что в этой девственной груди таится столь кровавый
замысел? Я пристально смотрел на Хармиану и чувствовал, что мне противна сама мысль
обагрить мой трон кровью и освободить страну от зла, творя зло. В эту минуту я даже
пожалел, зачем я не простой безропотный крестьянин, который прилежно сеет пшеницу,
когда наступает пора сева, а потом собирает урожай золотого зерна. Увы, семя, которое
я был обречен посеять, было семя смерти, и сейчас мне предстоит пожинать кровавые
плоды моих трудов.
