- Царственный Гармахис, - произнесла она, - Клеопатра призывает тебя к себе,
она желает знать, что предвещают звезды.
Так вот он, час моей судьбы!
- Я иду, Хармиана, - ответил я. - Все ли подготовлено?
- Да, господин мой, все подготовлено: Павел выпил чуть не бочку вина и стоит
у ворот, двое евнухов ушли, остался только один, легионеры спят, а Сепа и его отряд
уже собрались в условленном месте, неподалеку от восточных ворот. Мы не упустили
ни одну мелочь, и царица Клеопатра так же не подозревает об уготованной ей роковой
участи, как не ждет смерти овечка, которая резво бежит на бойню.
- Что ж, хорошо, - проговорил я, - пойдем же. - И, встав, положил кинжал себе
за пазуху. Потом взял кубок с вином, что стоял на столе, и осушил его до дна, ибо
весь день я почти ничего не ел и не пил.
- Подожди, я хочу тебе сказать... - волнуясь, начала Хармиана. - У нас еще есть
время. Вчера ночью... вчера ночью... - грудь ее судорожно вздымалась, - мне приснился
сон, который неотступно преследует меня; и тебе тоже, мне кажется, снился сон. Все
это было всего лишь сон, давай же его забудем, согласен, господин мой?
- Да, да, конечно, - ответил я, - не понимаю, зачем ты отвлекаешь меня такими
пустяками в столь важный час.
- Прости, сама не знаю; но сегодня ночью, Гармахис, Судьба должна разрешиться
великими событиями, и, корчась в родовых муках, она может раздавить меня... или
тебя, Гармахис, а может быть, нас обоих. И если нам суждено погибнуть, я бы хотела
услышать от тебя, пока еще жива, что то был всего лишь сон и ты его забыл...
- Да, все и вся в этом мире сон, - думая о своем, проговорил я, - и ты сон, и
я, и наша земная твердь, и эта ночь невыразимого ужаса, и этот острый нож - разве
все это нам не снится? И каким станет мир, когда мы проснемся?
- Ну вот, мой царственный Гармахис, теперь ты тоже проникся моим настроением.
Как ты сказал, все в этой жизни сон; и он на наших глазах меняется. Видения, которые
нам являются, удивительны, они не стоят на месте, но плывут, точно облака на закатном
небе, то громоздятся горами, то тают; то темнеют, словно наливаясь свинцом, то горят
в золотом сиянии. Поэтому до того, как мы проснемся завтра, скажи мне одно только
слово. Тот сон, что привиделся нам прошлой ночью, в котором я, как мне вспоминается,
словно бы опозорила себя, а ты - ты словно бы смеялся над моим позором, так вот
- его лик запечатлелся в твоей памяти неизгладимо или, может быть, он вдруг способен
измениться? Помни: как бы причудливы и фантастичны ни были наши сны, но после пробуждения
их образы пребудут с нами, вечные и неизменные, как пирамиды. Они останутся в той
недоступной переменам области прошлого, где все великое и малое - и даже наши сны,
Гармахис, - застывает в своем собственном обличье, как бы обращаясь в камень, и
из них воздвигается гробница Времени, которое бессмертно.
- Прости меня Хармиана, - ответил я, - мне больно, если я огорчу тебя, но то
видение не изменилось. Вчера я был с тобою откровенен, и сейчас ничего иного сказать
не могу. Я люблю тебя как сестру, как друга, но ты не можешь быть для меня ничем
другим.
- Ну что ж, благодарю тебя. Забудем все, что было. Забудем о прошлых снах - пусть
теперь снятся нам другие. - И она улыбнулась очень странной улыбкой, я никогда раньше
не видел такой на ее лице: в ней было больше пророческой печали, чем на лбу страдальца,
которого отметил своей печатью Рок.
Я был глуп и потому слеп, я был поглощен скорбью моего собственного сердца и
потому не понял, что, улыбаясь этой улыбкой, египтянка Хармиана прощалась со счастьем,
с юностью; надежда на любовь исчезла, Хармиана презрела священные узы долга. Этой
улыбкой она предала себя Злу, отринула свою отчизну и богов, преступила священную
клятву. Да, в тот самый миг улыбка этой девушки изменила ход истории. И если бы
она не мелькнула на лице Хармианы, Октавиан не стал бы владыкой мира, а Египет вновь
обрел бы свободу и возродился великим и могучим.
И все это решила женская улыбка!
- Почему ты так странно смотришь на меня, Хармиана? - спросил я.
- Случается, мы улыбаемся во сне, - ответила она. - А вот теперь действительно
пора; следуй за мной. Исполнись решимости, и ты восторжествуешь, царственный Гармахис!
- И, склонившись передо мной, он взяла мою руку и поцеловала. Потом, бросив на меня
еще один непостижимый взгляд, стала спускаться вниз по лестнице и повела по пустым
залам дворца.
В чертоге, потолок которого поддерживают колонны из черного мрамора и который
называется Алебастровым Залом, мы остановились. Дальше начинались покои Клеопатры,
те самые, в которых я впервые увидел ее спящей.
- Подожди меня здесь, - сказала Хармиана, - а я доложу Клеопатре, что ты явился.
- И она скользнула прочь.
Долго я стоял, может быть, полчаса, считая удары своего сердца, я был словно
во сне и все пытался собрать силы, чтобы совершить то, что мне предстояло.
Наконец появилась Хармиана, она ступала тяжело, голова была низко опущена.
- Клеопатра ожидает тебя, - сказала она, - входи, стражи нет.
- Где я тебя найду, когда все будет кончено? - хрипло спросил я ее.
- Ты найдешь меня здесь, а потом мы пойдем к Павлу. Исполнись решимости, и ты
восторжествуешь. Прощай, Гармахис!
И я пошел к покоям Клеопатры, но возле занавеса вдруг обернулся и в этом пустом,
освещенном светильником зале увидел странную картину. Далеко от меня, подле самого
светильника, в бьющих прямо в нее лучах стояла Хармиана, откинув назад голову и
заломив руки, и ее юное лицо было искажено мукой такой гибельной страсти, что описать
ее я не могу. Ибо она была уверена, что я, ее любимый, самое дорогое, что у нее
есть на свете, иду на смерть и она прощается со мной навек.
Но ничего этого я тогда не знал; и, еще раз болезненно и мимолетно удивившись,
откинул занавес, переступил порог и оказался в покое Клеопатры. Там, в дальнем углу
благоухающего покоя, на шелковом ложе возлежала в роскошном белом одеянии царица.
В руке у нее было опахало из страусовых перьев с ручкой, усыпанной драгоценными
камнями, и она томными движениями овевала себя; возле ложа стояла ее арфа слоновой
кости и столик, а на столике блюдо с инжиром, два кубка и графин рубинового вина.
Я медленно приближался сквозь мягкий приглушенный свет к ложу, на котором во всей
своей слепящей красоте лежала Клеопатра, это чудо света. Да, поистине, никогда она
не была столь прекрасна, как в ту роковую ночь. Среди шелковых, янтарного цвета
подушек она казалась как бы звездой на золотом закатном небе. От ее волос и одежд
исходило благоухание, голос звучал чарующей музыкой, в синих сумеречных глазах мерцали
и вспыхивали огни, точно в недобрых опалах.
И эту женщину я должен сейчас убить!
Я медленно шел к ней, потом поклонился, но она меня не замечала. Она лежала среди
шелков, и ее украшенное драгоценностями опахало осеняло ее, точно яркое крыло парящей
птицы.
Наконец я остановился возле ложа, и она подняла на меня глаза, а страусовыми
перьями прикрыла грудь, словно желая скрыть ее красоту.
- А, это ты, мой друг? Ты пришел, - пропела она. - Я рада тебе, мне было так
одиноко. В каком печальном мире мы живем! Вокруг нас столько лиц, и как же мало
тех, кого хочется видеть. Что ты стоишь, как изваяние, присядь. - И она указала
своим опахалом на резное кресло у изножья своего ложа.
Я снова поклонился и сел в кресло.
- Я выполнил повеление царицы, - начал я, - и со всем тщанием и всем искусством,
которое мне подвластно, прочел предначертание звезд; вот записи, что я составил
после всех моих трудов. Если царица позволит, я растолкую ей звездный гороскоп.
- И я поднялся, чтобы склониться над ней сзади и, когда она будет читать папирус,
вонзить кинжал ей в спину.
- Не надо, Гармахис, - спокойно проговорила она, улыбаясь своей томительной,
обвораживающей улыбкой. - Не вставай, дай мне только свои записи. Клянусь Сераписом,
твое лицо слишком красиво, я хочу смотреть на него, не отрывая глаз!
Она разрушила наш замысел, и мне не оставалось ничего другого, как отдать ей
папирус, и, отдавая, я подумал про себя, что вот сейчас она начнет смотреть его,
а я неожиданно брошусь на нее и убью, вонзив кинжал в сердце. Она взяла папирус
и при этом коснулась моей руки. Потом сделала вид, что читает предсказание, но сама
и не взглянула в него, она из-под ресниц внимательно глядела на меня, я это видел.
- Почему ты прижимаешь руку к груди? - через минуту спросила она, ибо я действительно
сжимал рукоять кинжала. - У тебя болит сердце?
- Да, о царица, - прошептал я, - оно вот-вот разорвется.
Она ничего не ответила, но снова притворилась, что читает предсказание, хотя
сама не спускала с меня глаз.
Мысли мои лихорадочно метались. Как совершить это омерзительное преступление?
Броситься на нее с кинжалом сейчас? Она увидит, начнет кричать, бороться. Нет, надо
дождаться удобного случая.
- Так, стало быть, Гармахис, звезды нам благоприятствуют? - спросила она наконец,
вероятно, просто по наитию.
- Да, моя царица.
- Великолепно. - И она бросила папирус на мраморный столик. - Значит, барки на
рассвете отплывут. Победой это кончится или поражением, но мне смертельно надоело
плести интриги.
- Это очень сложная схема, о царица, - возразил я, - мне хотелось объяснить тебе,
какие знамения я положил в основу гороскопа.
- Нет, мой Гармахис, благодарю, не надо; мне недоели причуды звезд. Ты составил
предсказание, мне и довольно; ты честный человек, и, стало быть, твое предсказание
правдиво. Поэтому не объясняй мне ничего, давай лучше веселиться. Что мы будем делать?
Могу сплясать тебе - никто не сравниться со мной в искусстве танца! Но нет, пожалуй,
это недостойно царицы! Придумала: я буду петь! - Она села на ложе, спустила ноги,
притянула к себе арфу и несколько раз пробежала по ее струнам пальцами, потом запела
своим низким, бархатным голосом прекрасную песнь любви:
Благоуханна ночь, так тихо плещет море,
И музыкой сердца наши полны.
Баюкают нас волны,
Вздыхает ветер, целуя нежно кудри.
Ты глаз с меня не сводишь,
Ты шепчешь: "О прекрасная!"
И песнь любви, песнь счастья и восторга
Летит из сердца твоего:
"Сверкают звезды в вышине,
Дробится свет их в глубине,
Скользит ладья среди миров,
И кружатся светила,
Подвластны высшей воле.
Подвластно высшей воле,
Стремится твое сердце к моему.
Лишь время неподвижно.
Несет нас Жизнь
Меж берегами Смерти,
Куда - не ведаем,
А прошлое забыто.
Как высоко и недоступно небо,
Как холодны глубины океана.
Где память о любивших прежде нас?
Моя возлюбленная, поцелуй меня!
Как одинок наш, путь средь океана.
Хрупка наша ладья,
Под ней - бездонная пучина.
О, сколько в ней надежд погребено!
Оставь же весла,
Не борись с волнами,
Пусть нас несет теченье, куда хочет.
Моя возлюбленная, поцелуй меня!"
Меня зачаровала твоя песня.
Вот ты умолк, а сердце -
Сердце бьется в лад с твоим.
Прочь, страх, прочь, все сомненья,
Страсть, ты воспламенила мою душу!
Приди ко мне, я жажду поцелуев!
Любимый, о любимый, забудем все,
Есть только ночь, есть звездный свет и мы!
Замерли последние звуки ее выразительного голоса, заполнившего спальню, но в
моем сердце они продолжали звучать. Среди певиц Абидоса я слышал более искусных,
с более сильным голосом, но ни один не проникал так глубоко в душу, не завораживал
такой нежностью и страстью. Чудо творил не один ее голос - меня словно переносил
в сказку благоухающий покой, где было все, что чарует наши чувства; я не мог противостоять
страсти и мудрости переложенных на музыку стихов, не мог противостоять всепобеждающему
обаянию и грации царственнейшей из женщин, которая их пела. Ибо когда она пела,
мне казалось, что мы плывем с ней вдвоем под пологом ночи по летнему морю в игольчатых
отражениях звезд. И когда струны арфы смолкли, а она с последним призывом песни,
трепещущим на ее устах, поднялась и, вдруг протянув ко мне руки, устремила в мои
глаза взгляд своих изумительных глаз, меня повлекло к ней непреодолимой силой. Но
я вовремя опомнился и остался в кресле.
- Так что же, Гармахис, ты даже не хочешь поблагодарить меня за мое безыскусное
пение? - наконец спросила она.
- О царица, - еле слышно прошептал я, ибо голос не повиновался мне, - сыновьям
смертных не должно слушать твои песни! Они привели меня в такое смятение, что я
почувствовал страх.
- Ну что ты, Гармахис, уж тебе-то нечего опасаться, - проговорила она с журчащим
смехом, - ведь я знаю, как далеки твои помыслы от красоты женщин и как чужды тебе
слабости мужчин. С холодным железом можно спокойно забавляться, ему ничего не грозит.
Я подумал про себя, что самое холодное железо можно раскалить добела, если положить
его в жаркий огонь, однако ничего не сказал и, хотя мои руки дрожали, снова сжал
рукоятку смертоносного оружия; меня приводила в ужас моя нерешительность, нужно
скорее, пока я окончательно не потерял рассудок, придумать, как же все-таки убить
ее.
- Подойди ко мне, - с негой в голосе продолжала она. - Подойди, сядь рядом, и
будем разговаривать; мне столько нужно тебе сказать. - И она подвинулась на своем
шелковом ложе, освобождая для меня место.
Я подумал, что теперь мне будет гораздо легче нанести удар, поднялся с кресла
и сел на ложе чуть поодаль от нее, а она откинула назад голову и поглядела на меня
своими дремотно-томными очами.
Ну вот, сейчас я все свершу, ее обнаженная шея и грудь прямо передо мной, я снова
поднял руку и хотел выхватить спрятанный под хитоном кинжал. Но она быстрее молнии
поймала мою руку и нежно сжала своими белыми пальчиками.
- Какое у тебя странное лицо, Гармахис! - сказала она. - Тебе нехорошо?
- Да, ты права, мне кажется, я сейчас умру! - задыхаясь, прошептал я.
- Тогда откинься на подушки и отдохни, - ответила она, не выпуская моей руки,
от чего я лишился последних сил. - Припадок скоро пройдет. Ты слишком долго трудился
в своей обсерватории. Какой ласковый ночной ветерок веет в окно, принося с собой
аромат лилий! Прислушайся к плеску волн, набегающих на скалы, они нам что-то шепчут,
тихо-тихо, и все же заглушают журчание фонтана. Послушай пенье Филомелы; как искренне,
с какой негой рассказывает она возлюбленному о своей любви! Поистине, волшебно хороша
нынешняя ночь, наполненная дивной музыкой природы, хором тысяч голосов, в котором
голоса дерев и птиц, седых волн океана и ветра сливаются в божественной гармонии.
Знаешь, Гармахис, мне кажется, я разгадала одну из твоих тайн. В твоих жилах течет
вовсе не кровь простолюдинов - ты тоже царского происхождения. Столь благородный
росток могло дать лишь древо царей. Ты что, увидел священный листок на моей груди?
Он выколот в честь величайшего из богов, Осириса, которого я чту так же, как и ты.
Вот, смотри же!
