- Пусти меня, - простонал я, порываясь встать, но силы меня оставили.
- Нет, подожди, неужели ты хочешь уйти? Побудь со мной еще, прошу тебя. Гармахис,
неужели ты никогда не любил?
- Нет, о царица, никогда! Любовь не для меня, такое и представить невозможно.
Пусти меня! Я больше не могу... Мне дурно...
- Чтобы мужчина никогда не любил - боги, это непостижимо! Никогда не слышал,
как сердце женщины бьется в такт с твоим, никогда не видел, как глаза возлюбленной
увлажняются слезами страсти, когда она шепчет слова признания, прижавшись к твоей
груди! Ты никогда не любил! Никогда не тонул в пучине женской души, не чувствовал,
что Природа может помочь нам преодолеть наше безбрежное одиночество, ибо, пойманные
золотой сетью любви, два существа сливаются в неразделимое целое! Великие боги,
да ты никогда не жил, Гармахис!
Шепча эти слова, она придвинулась ко мне, потом с глубоким страстным вздохом
обняла одной рукой и, вперив в меня синие бездонные глаза, улыбнулась своей таинственной,
томительной улыбкой, в которой, как в распускающемся цветке, была заключена вся
красота мира. Ее царственная грудь прижималась к моей все крепче, все нежнее, от
ее сладостного дыхания у меня кружилась голова, и вот ее губы прижались к моим.
О, горе мне! Этот поцелуй, более роковой и неодолимый, чем объятье Смерти, заставил
меня позабыть Исиду - мою небесную надежду, клятвы, которые я приносил, мою честь,
мою страну, друзей, весь мир, - я помнил лишь, что меня ласкает Клеопатра и называет
своим возлюбленным и повелителем.
- А теперь выпей за меня, - шепнула она, - выпей кубок вина в знак того, что
ты меня любишь.
Я поднял кубок с питьем и осушил до дна и лишь потом понял, что вино отравлено.
Я упал на ложе и, хоть был еще в сознании, не мог произнести ни слова, не мог
даже шевельнуть рукой.
А Клеопатра склонилась ко мне и вынула кинжал из складок одежды на груди.
- Я выиграла! - крикнула она, откидывая назад свои длинные волосы. - Да, выиграла!
А ставка в этой игре была - Египет, и, клянусь богами, игру стоило вести! Значит
вот этим кинжалом, мой царственный соперник, ты собирался убить меня, а твои приверженцы
до сих пор ждут, собравшись у ворот моего дворца? Ты еще не заснул? Скажи, а почему
бы мне не вонзить этот кинжал в твое сердце?
Я слышал, что она говорит, и вялым, бессильным движением указал на свою грудь,
ибо жаждал смерти. Она величественно выпрямилась, занесла руку, в ней сверкнул кинжал.
Вот кинжал опустился, его кончик кольнул мне грудь.
- Нет! - снова воскликнула она. - Ты мне слишком нравишься. Жаль убивать такого
красивого мужчину. Дарую тебе жизнь. Живи, потерявший престол фараон! Живи, бедный
павший царевич, которого обвела вокруг пальца женщина! Живи, Гармахис, чтобы украсить
мое торжество!
Больше я ничего не видел, хотя в ушах раздавалось пенье соловья, слышался ропот
моря, победной музыкой лился смех Клеопатры. Сознание отлетало, я погружался в царство
сна, но меня провожал ее хрипловатый смех - он прошел со мной через всю жизнь и
теперь провожает в смерть.
Глава VIII,
повествующая о пробуждении Гармахиса;
о трупе у его ложа,
о приходе Клеопатры и о словах утешения,
которые она произнесла
Я снова проснулся и снова увидел, что я в своей комнате. Меня так и подбросило.
Что же, стало быть, мне тоже приснился сон? Ну конечно же, конечно, мне все это
приснилось! Не мог я, в самом деле, совершить предательство! Не мог навсегда потерять
нашу единственную возможность! Не мог предать наше великое дело, не мог бросить
на произвол судьбы храбрецов, во главе которых стоял мой дядя Сепа! Неужели они
напрасно ждали у восточных ворот дворца? Неужели весь Египет до сих пор ждет - и
ждет напрасно? Нет, все, что угодно, но это немыслимо! Мне просто приснился кошмар,
если такой приснится еще раз, сердце у человека разорвется. Лучше умереть, чем увидеть
подобный ужас, который наслали на меня силы зла. Да, да, конечно, все это лишь чудовищное
видение, рожденное измученным воображением, однако где я? Где я сейчас? Я должен
быть в Алебастровом Зале и ждать, когда ко мне выйдет Хармиана.
Но это не Алебастровый Зал, и, боги великие, что это за страшная груда лежит
возле изножья ложа, на котором, я кажется, спал, - что-то зловеще напоминающее человека,
завернутое в белую окровавленную ткань?
С пронзительным воплем я прыгнул на эту груду, как лев, и изо всех сил нанес
по ней удар. Под его тяжестью груда перевернулась на бок. Обезумев от ужаса, я сорвал
белую ткань: согнутый пополам, с коленями, подтянутыми к отвисшей челюсти, лежал
голый труп мужчины, и труп этот был начальник стражи римлянин Павел. Он лежал передо
мной, и в сердце у него был кинжал, - мой кинжал, с золотой рукояткой в виде сфинкса!
- а лезвие прижимало к его могучей груди кусок папируса, на котором было что-то
написано латинскими буквами. Я наклонился и прочел:
HARMACHIDI * SALVERS * EGO * SUM * QUEM
SUBDERE * MORAS * PAULUS * ROMANUS
DISCE * HINC * QUID * PRODERE * PROSIT.
"Приветствую тебя, Гармахис! Я был тот самый римлянин Павел, которого ты подкупил.
Узнай, какая жалкая судьба ждет предателей!"
На меня нахлынула дурнота, я, шатаясь, стал пятиться от трупа, который был весь
в пятнах запекшейся крови. Я пятился, шатаясь, пока не наткнулся на стенку, и замер
возле нее, а за окном пели птицы, весело приветствуя день. Стало быть, это был не
сон, и я погиб, погиб, погиб!
Я подумал о моем старом отце Аменемхете. Но тут же меня пронзил страх, что он
умрет, когда узнает, что сын его покрыл себя позором и погубил его надежды. Подумал
о преданном отчизне жреце, моем любимом дяде Сепа, который всю долгую нынешнюю ночь
ждал сигнала, но так и не дождался! И сердце мое опять сжалось: что будет с ним
и со всеми нашими сторонниками? Ведь я оказался не единственным предателем - меня
тоже кто-то предал. Кто это был? Быть может, мертвый Павел. Однако, если предал
Павел, он ничего не знал о заговорщиках, которые трудились со мною заодно! Но тайные
списки были у меня на груди, в моей одежде... О Осирис, они исчезли! Всех, кто жаждал
возрождения Египта, ждет судьба Павла. Эта мысль поразила меня, как удар. Я медленно
сполз на пол, чувствуя, что теряю сознание.
Когда я очнулся, то по теням догадался, что уже полдень. Я кое-как поднялся;
труп Павла лежал на том же месте, как бы неся свою зловещую вахту. Я в отчаянии
бросился к двери. Она была заперта, снаружи раздавались тяжелые шаги стражей. Они
спросили у кого-то пароль, потом я услышал, как стукнули о пол древки копий. Запоры
отомкнули, дверь открылась, и в комнату вошла сияющая, в парадном царском одеянии,
победительная Клеопатра. Вошла одна, и дверь за ней закрылась. Я стоял как громом
пораженный, а она легким шагом приблизилась ко мне и встала рядом.
- Приветствую тебя, Гармахис, - проворковала она, улыбаясь. - Стало быть, мой
вестник нашел тебя! - И она указала на труп Павла. - Фи, как он безобразен. Эй,
стражи!
Дверь отворилась, два вооруженных галла переступили порог.
- Унесите эту разлагающуюся падаль и выбросите стервятникам, пусть его терзают.
Погодите, выньте сначала кинжал из груди этого предателя. - Стражи склонились к
трупу, с усилием вытащили из сердца Павла окровавленный кинжал и положили на стол.
Потом взяли за плечи и за ноги и понесли прочь, я слышал их тяжелые шаги по лестнице.
- Кажется мне, Гармахис, ты попал в большую беду, - произнесла она, когда звуки
шагов замерли. - Как неожиданно поворачивается колесо Судьбы! Если бы не этот предатель,
- она кивнула в сторону двери, через которую пронесли труп Павла, - я представляла
бы сейчас собой столь же отвратительное зрелище, как он, и кинжал, что лежит на
столе, был бы обагрен моей кровью.
Стало быть, меня предал Павел.
- Да, - продолжала она, - и когда ты пришел ко мне вчера ночью, я знала, что
ты пришел меня убить, когда ты раз за разом подносил руку к груди, я знала, что
рука твоя сжимает рукоятку кинжала и что ты собираешь все свое мужество, чтобы совершить
деяние, которому противится твоя душа. Странные то были, фантастические минуты,
когда вся жизнь висит на волоске, ради таких минут только и стоит жить, и я неотступно
думала, кто же из нас победит, ибо в этом поединке мы были равны и в силе и в вероломстве.
Да, Гармахис, твою дверь охраняют стражи, но я не хочу тебя обманывать. Не знай
я, что связала тебя узами, более надежными, чем тюремные цепи, не знай я, что мне
не угрожает от тебя никакое зло, ибо меня защищает твоя честь, которую не сокрушат
копья всех моих легионов, ты давно был бы мертв, мой Гармахис. Смотри, вот твой
кинжал, - она протянула его мне, - убей меня, если можешь. - И, встав передо мной,
обнажила грудь и стала ждать; ее глаза были безмятежно устремлены на меня. - Ты
не можешь убить меня, - вновь заговорила она, - ибо есть поступки, которых ни один
мужчина - я говорю о настоящих мужчинах, таких, как ты, - не может совершить и после
этого остаться жить; самый страшный из этих поступков, Гармахис, - убить женщину,
которая тебя любит. Что ты делаешь, не смей! Отведи кинжал от своей груди, ибо если
ты не смеешь убить меня, насколько более тяжкое преступление ты совершишь, лишив
жизни себя, о жрец Исиды, преступивший клятвы! Тебе что, не терпится предстать пред
разгневанным божеством в Аменти? Как ты думаешь, какими глазами посмотрит Небесная
Мать на своего сына, который покрыл себя позором, нарушил самую свою святую клятву
и вот теперь явился приветствовать ее с обагренными кровью руками? Где ты будешь
искупать содеянное зло - если его тебе вообще позволят искупать!
Этого я уже не мог вынести, сердце переполнилось горечью. Увы, она была права:
я не имел права умереть. Я совершил столько злодеяний, что не смел даже думать о
смерти! Я бросился на ложе и заплакал слезами того отчаянья, когда у человека уже
не осталось тени надежды.
Но Клеопатра подошла ко мне, присела рядом и, пытаясь утешить меня, нежно обняла.
- Не плачь, любимый, подними голову, - пел ее голос, - не все потеряно, и я вовсе
не сержусь на тебя. Да, игра была не на жизнь, а на смерть, но я предупреждала тебя,
что пущу в ход свои женские чары против твоего чародейства, и видишь - я победила.
Но я ничего не скрою от тебя. И как женщина, и как царица я полна жалости к тебе,
- не просто жалости, а сострадания; но это еще не все: мне больно видеть, как ты
терзаешься. То, что ты стремился отвоевать трон, который захватили мои предки, и
вернуть свободу своей древней стране Кемет, лишь справедливо и достойно восхищения.
Я сама, как законная царица, поступила в свое время так же и не остановилась перед
жестокостью, ибо принесла клятву. И потому все мое сочувствие отдано тебе, как я
всегда отдаю его великим и отважным. Тебя ужасает глубина твоего падения, но это
тоже вызывает уважение. И я как женщина - как любящая тебя женщина - разделяю твое
горе. Но знай: не все потеряно. Твой план был неудачен, ибо мне хорошо известно,
что Египет не может существовать сам по себе как независимая держава, пусть бы даже
ты отнял у меня корону и стал править, а вам, без всякого сомнения, переворот должен
был бы удаться, - так вот, Гармахис, нельзя сбрасывать со счетов Рим. И я хочу вселить
в тебя надежду: меня принимают не за ту, что я есть на самом деле. Нет сердца в
этой огромной стране, которое переполняла бы такая беззаветная любовь к древнему
Кемету, как мое, - да, Гармахис, я люблю его даже больше, чем ты. Но до сих пор
я была словно в оковах - войны, восстания, заговоры, зависть связывали меня по рукам
и по ногам, я не могла служить моему народу, как мне того хотелось. Но теперь, Гармахис,
ты научишь меня. Ты будешь не только моим возлюбленным, но и моим советником. Разве
так просто покорить сердце Клеопатры - то самое сердце, которое ты, да будет тебе
во веки веков стыдно, хотел пронзить сталью? Да, ты, именно ты поможешь мне найти
путь к моему народу, мы будем править вместе, объединив в едином царстве древнюю
и новую страну, новое и древнее мышление. Ты видишь, все складывается к лучшему
- о таком нельзя было и мечтать: ты взойдешь на престол фараона, но тебя приведет
к нему совсем не столь жестокий и кровавый путь.
Итак, мы сделаем все, Гармахис, чтобы замаскировать твое предательство. Твоя
ли в том вина, что подлый римлянин донес о твоих намерениях? Что после того тебя
опоили, выкрали тайные списки и без труда расшифровали? Разве тебя станут винить,
что после неудачи великого заговора, когда его участники рассеялись по стране, ты,
верный своему долгу, продолжал служить отчизне, пользуясь тем оружием, которое дала
тебе Природа, и покорил сердце царицы Египта, надеясь с помощью ее преданной любви
достичь своей цели и осенить своими мощными крылами родину Нила? Скажи, Гармахис,
разве я плохо придумала?
Я поднял голову, чувствуя, как во мраке моего отчаяния блеснула слабая надежда,
ибо когда мужчина тонет, он хватается за соломинку. И я в первый раз за все время
заговорил:
- А те, кто был со мной... кто верил мне... что будет с ними?
- Ты спрашиваешь о своем отце Аменемхете, старом жреце из Абидоса; о дяде Сепа,
этом пламенном патриоте, с такой заурядной внешностью, но с великим сердцем; ты
спрашиваешь о...
Я думал, она скажет "о Хармиане", но нет, она не произнесла этого имени.
- ...о многих, многих других, - да, я знаю всех!
- И что же ждет их?
- Выслушай меня, Гармахис, - ответила она, вставая и кладя мне руку на плечо.
- Ради тебя я проявлю ко всем к ним великодушие. Я накажу лишь тех, кого нельзя
не наказать. Клянусь моим троном и всеми богами Египта, я никогда не причиню ни
малейшего зла твоему старому отцу, и если еще не поздно, я пощажу твоего дядю Сепа
и всех, кто был с ним. Я не поступлю, как мой прапрадед Эпифан: когда египтяне восстали
против него, он повелел привязать к своей колеснице Афиниса, Павзираса, Хезифуса
и Иробастуса, как Ахилл когда-то привязал Гектора, - только те, в отличие от Гектора,
были живые, заметь, - и прокатился с ними вокруг городских стен. Я пощажу всех,
кроме иудеев, если они были среди вас, ибо ненавижу их.
- Иудеев среди нас нет, - ответил я.
- Тем лучше, ибо их бы я не пощадила. Неужто я в самом деле такая жестокая, как
меня расписывают? В твоем списке, Гармахис, было много обреченных на смерть, а я
лишила жизни одного-единственного негодяя римлянина, дважды предателя, ибо он предал
и меня и тебя. Скажи, Гармахис, ты не раздавлен милостью, которую я к тебе проявила,
ибо ты мне нравишься, а для женщины, поверь, это достаточно веская причина, чтобы
помиловать преступника. Нет, клянусь Сераписом! - Она вдруг негромко рассмеялась.
- Я передумала: пожалуй, я не дам тебе так много даром. Ты должен заплатить за мою
милость, и заплатить дорогой ценой - ты поцелуешь меня, Гармахис.
