Сам собой напрашивался неумолимый вывод: лежащая перед нами мумия отчаянно билась
в саркофаге после того, как ее туда положили.
- Чуданой мумуия. Когда покойника хоронили, он был живой, - сказал Али.
- Что за чепуха! - возразил я. - Как это мумия может быть живой?
Мы извлекли тело из саркофага, чуть не задохнувшись от поднявшейся тысячелетней
пыли, и увидели какой-то предмет, наполовину залитый благовониями, - нашу первую
находку. Это оказался свиток папируса, небрежно свернутый и обмотанный полотняным
бинтом, в какие была запеленута мумия, - судя по всему, свиток сунули в саркофаг
в последнюю минуту пред тем, как закрыть его крышкой*.
______________
* В этом свитке содержалась третья, незаконченная часть романа. Все три папируса
написаны одним почерком, демотическим шрифтом.
При виде папируса глаза Али алчно сверкнули, но я схватил его и положил в карман,
потому что мы заранее договорили: все, что мы найдем в гробнице, принадлежит мне.
Потом мы принялись распеленывать мумию. Бинты обматывали ее толстым слоем, - необычно
широкие полосы прочного грубого полотна, кое-как сшитые одна с другой, иногда даже
просто связанные узлом, и складывалось впечатление, что трудились над мумией в страшной
спешке и с большим напряжением сил.
Над лицом выступал высокий бугор. Но вот мы освободили голову от бинтов и увидели
второй свиток папируса. Я хотел взять его, но не тут-то было. Видимо, папирус приклеился
к плотному, без единого шва савану, в который покойного сунули с головой, точно
в мешок, и под ногами завязали, как крестьяне завязывают мешки. Саван этот, тоже
густо пропитанный благовонными маслами, по сути и был мешок, только сотканный в
виде платья. Я поднес свечу поближе к папирусу и понял, почему он не отстает от
савана. Благовонные масла загустели и намертво схватили свиток.
Вынуть его из гроба было невозможно, пришлось оторвать наружные листы*.
______________
* Этим и объясняются пропуски в последних страницах второй части.
Наконец мне удалось извлечь свиток, и я положил его в карман, туда же, где был
первый.
Мы молча продолжали нашу зловещую работу. С великой осторожностью разрезали саван-мешок,
и нам открылась мумия лежащего в саркофаге мужчины. Между его коленями был зажат
третий свиток исписанных листов папируса. Я схватил его и спрятал, потом осветил
свечой мумию и стал внимательно рассматривать. Любой врач с одного взгляда определил
бы, какой смертью умер этот человек.
Мумия не слишком ссохлась. Ее, без сомнения, не выдерживали положенные семьдесят
дней в соляном растворе, и потому лицо изменилось не так сильно, как у других мумий,
даже выражение сохранилось. Не буду вдаваться в подробности, скажу лишь одно: не
приведи Бог еще когда-нибудь увидать ту муку, которая застыла в чертах покойного.
Даже арабы в ужасе отшатнулись и забормотали молитвы.
И еще деталь: разреза на левой стороне живота, через который бальзамировщики
вынимают внутренности, не было; лицо тонкое, породистое, вовсе не старое, хотя волосы
седые; сложение могучее, плечи необычайно широкие, - видимо, человек этот обладал
огромной физической силой. Но рассмотреть его как следует мне не удалось, потому
что под действием воздуха ненабальзамированный труп, с которого сняли погребальные
пелены, начал на глазах обращаться в прах, и через несколько минут от него остался
лишь череп, похожие на паклю волосы да несколько самых крупных костей скелета. Я
заметил, что на берцовой кости - не помню, правой или левой ноги - был перелом,
очень неудачно вправленный. Эта нога была короче другой, наверное, на целый дюйм.
Больше ни на какие находки надеяться не приходилось, я немного успокоился и тут
только почувствовал, что едва жив от усталости после пережитого волнения и вот-вот
задохнусь в этой жаре от запаха рассыпавшейся в прах мумии и благовоний.
Мне трудно писать, корабль наш качает. Письмо это я, конечно, пошлю почтой, а
сам поплыву морем, однако я надеюсь прибыть в Лондон не позже чем через десять дней
после того, как Вы его получите. Когда мы встретимся, я расскажу Вам о восхитительных
ощущениях, которые я испытал, поднимаясь из погребальной камеры по шахте, о том,
как этот мошенник из мошенников Али-Баба и его доблестные помощники пытались отнять
у меня свитки и как я их перехитрил.
Папирусы, конечно, мы отдадим расшифровать. Вряд ли в них содержится что-то интересное,
наверняка очередной вариант "Книги мертвых", но чем черт не шутит. Как Вы догадываетесь,
в Египте я не стал распространяться об этой моей небольшой экспедиции, дабы не привлекать
к своей особе интереса сотрудников Булакского музея. До свидания, мафиш-финиш, -
это любимое словечко моего доблестного Али-Бабы."
В скором времени после того, как я получил это письмо, его автор сам прибыл в
Лондон, и на следующий же день мы с ним нанесли визит нашему другу, известному египтологу,
который хорошо знал и иероглифическое, и демотическое письмо. Можете себе представить,
с каким волнением мы наблюдали, как он искусно увлажняет и развертывает листы папируса
и потом вглядывается и загадочные письмена сквозь очки в золотой оправе.
- Хм, - наконец произнес он, - что это - пока не знаю, во всяком случае, не "Книга
мертвых". Подождите, подождите! Кле... Клео... Клеопатра... Господа, господа, клянусь
жизнью, здесь рассказывается о человеке, который жил во времена Клеопатры, той самой
роковой вершительнице судеб, потому что рядом с ее именем я вижу имя Антония, вот
оно! О, да тут работы на целые полгода, может быть, даже больше! - Эта заманчивая
перспектива так вдохновила его, что он забыл обо всем на свете и, как мальчишка,
принялся радостно скакать по комнате, то и дело пожимал нам руки и твердил: - Я
расшифрую папирус, непременно расшифрую, буду трудиться день и ночь! И мы опубликуем
повесть, и клянусь бессмертным Осирисом: все египтологи Европы умрут от зависти!
Какая благословенная находка! Какой дивный подарок судьбы!
И так оно все и случилось, о вы, чьи глаза читают эти строки: наш друг расшифровал
папирусы, перевод напечатали, и вот он лежит перед вами - неведомая страна, зовущая
вас совершить по ней путешествие!
Гармахис обращается к вам из своей забытой всеми гробницы. Воздвигнутые временем
стены рушатся, и перед вами возникают, сверкая яркими красками, картины жизни далекого
прошлого в темной раме тысячелетий.
Он показывает вам два разных Египта, на которые еще в далекой древности взирали
безмолвные пирамиды, - Египет, который покорился грекам и римлянам и позволил сесть
на свой трон Птолемеям, и тот, другой Египет, который пережил свою славу, но свято
продолжал хранить верность традициям седой древности и посвящать верховных жрецов
в сокровенные тайны магических знаний, Египет, окутанный загадочными легендами и
все еще помнящий свое былое величие.
Он рассказывает нам, каким жарким пламенем вспыхнула в этом Египте, прежде чем
навсегда погаснуть, тлеющая под спудом любовь к стране Кемет и как отчаянно старая,
освященная самим Временем, вера предков боролась против неотвратимо наступавших
перемен, которые несла новая эпоха, накатившая на страну, точно воды разлившегося
Нила, и погребла в своей пучине древних богов Египта.
Здесь, на этих страницах, вам поведают о всемогуществе Исиды - богини многих
обличий, исполнительнице повелений Непостижимого. Пред вами явится и Клеопатра -
эта "душа страсти и пламени", женщина, чья всепобеждающая красота созидала и рушила
царства. Вы прочтете здесь, как дух Хармианы погиб от меча, который выковала ее
жажда мести. Здесь обреченный смерти царевич Гармахис приветствует вас в последние
мгновенья своей жизни и зовет проследовать за ним путем, который прошел он сам.
В событиях его так рано оборвавшейся жизни, в его судьбе вы, может быть, увидите
что-то общее со своей. Взывая к нам из глубины мрачного Аменти*, где его душа по
сей день искупает великие земные преступления, он убеждает нас, что постигшая его
участь ожидает всякого, кто искренне пытался устоять, но пал и предал своих богов,
свою честь и свою отчизну.
______________
* Примерно то же, что Аид у древних греков.
КНИГА ПЕРВАЯ
ИСКУС ГАРМАХИСА
Глава I,
повествующая о рождении Гармахиса,
о пророчестве Хатхор и об убийстве сына кормилицы,
которого солдаты приняли за царевича
Клянусь Осирисом, который спит в своей священной могиле в Абидосе, все, о чем
я здесь рассказываю, - святая правда.
Я, Гармахис, по праву рождения верховный жрец храма, который возвиг божественный
Сети - фараон Египта, воссоединившийся после смерти с Осирисом и ставший правителем
Аменти; я, Гармахис, потомок божественных фараонов, единственный законный владыка
Двойной Короны и царь Верхнего и Нижнего Египта; я, Гармахис, изменник, растоптавший
едва распустившийся цветок нашей надежды, безумец, отринувший величие и славу, забывший
глас богини и с трепетом внимавший голосу земной женщины; я, Гармахис, преступник,
павший на самое дно, перенесший столько страданий, что душа моя высохла, как колодец
в пустыне, навлекший на себя величайший позор, предатель, которого предали, властитель,
который отказался от могущества и тем самым навеки лишил могущества свою родину;
я, Гармахис, узник, приговоренный к смерти, - я пишу эту повесть и клянусь тем,
кто спит в своей священной могиле в Абидосе, что каждое слово этой повести - правда.
О мой Египет! О дорогая сердцу страна Кемет, чья черная земля так щедро питала
своими плодами мою смертную оболочку, - я тебя предал! О Осирис! Исида! Гор! Вы,
боги Египта, и вас всех я предал! О храмы, пилоны которых возносятся к небесам,
хранители веры, которую я тоже предал! О царственная кровь древних фараонов, которая
течет в этих иссохших жилах, - я оказался недостойным тебя! О непостижимая сущность
пронизывающего мироздание блага! О судьба, поручившая мне решить, каким будет ход
истории! Я призываю вас в извечные свидетели: вы подтвердите, что все, написанное
мною, - правда.
Подняв взгляд от своего папируса, я вижу в окно зеленые поля, за ними Нил катит
свои воды, красные, как кровь. Солнце ярко освещает далекие скалы Аравийской пустыни,
заливает светом дома и улицы Абидоса. В его храмах, где меня предали проклятью,
жрецы по-прежнему возносят моления, совершают жертвенные приношения, к гулким сводам
каменных потолков летят голоса молящихся. Из моей одинокой камеры в башне, куда
я заточен, я, чье имя стало олицетворением позора, смотрю на твои яркие флаги, о
Абидос, - как весело они полощутся на пилонах у входа в храмовый двор, я слышу песнопения
процессии, которая обходит одно святилище за другим.
Абидос, обреченный Абидос, мое сердце разрывается от любви к тебе и от горя!
Ибо скоро, скоро твои молельни и часовни погребут пески пустыни. Твои боги будут
преданы забвенью, о Абидос! Здесь воцарится иная вера, и все твои святыни будут
поруганы, на стенах твоей крепости будут перекликаться центурионы. Я плачу, плачу
кровавыми слезами: ведь это я совершил преступление, которое обрушит на тебя все
эти беды, и мой позор во веки веков неискупим. Читайте же, что я совершил.
Я родился здесь, в Абидосе, - я, пишущий эти строки Гармахис. Отец мой, соединившийся
ныне с Осирисом, был верховный жрец храма Сети. В тот самый день когда я родился,
родилась и царица Египта Клеопатра. Детство я провел среди этих полей, смотрел,
как трудятся на них простые люди - земледельцы, бродил, когда мне вздумается, по
огромным дворам храма. Мать свою я не помню, она умерла, когда я еще был младенцем.
Но наша старая служанка Атуа рассказывала мне, что, перед тем как умереь - а было
это во времена правления царя Птолемея Авлета, и это прозвище означает "флейтист",
- она взяла из шкатулки слоновой кости золотого урея, - символ власти египетских
фараонов, и возложила его мне на лоб. И все, кто это видел, решили, что она впала
в транс и повинуется воле богов и этот ее пророческий жест означает, что скоро наступит
конец царствованию Македонских Лагидов и скипетр фараонов вернется к истинным, законным
правителям Египта.
В это время домой вернулся мой отец, верховный жрец Аменемхет, чьим единственным
ребенком я был, ибо ту, которая была его женой, чудовище Секхет, не знаю за какое
злое деяние, долгие годы карало бесплодием, - так вот, когда пришел отец и увидел,
что сделала умирающая, он воздел руки к небу и возблагодарил Непостижимого за то
знамение, которое он ему явил. И пока он молился, богиня Хатхор* вдохнула силы в
умирающую, так что та поднялась со своего ложа и трижды простерлась перед колыбелью,
в которой я спал с золотым уреем на лбу, и стала вещать устами моей матери:
______________
* Хатхор - богиня судьбы у египтян, то же, что Парки у греков.
- Славься в веках, плод моего лона! Славься в веках, царственный младенец! Славься
в веках, будущий фараон Египта! Хвала и слава тебе, бог, который освободит нашу
страну от чужеземцев, слава тебе, божественное семя Нектанеба, потомок вечноживущей
Исиды! Храни чистоту души, и ты будешь править Египтом, ты восстановишь истинную
веру, и ничто тебя не сломит. Но если ты не выдержишь посланных тебе испытаний,
то да падет на тебя проклятье всех богов Египта и всех твоих венценосных предков,
кто правил страной со времен Гора и сейчас вкушает покой в Аменти, на полях Иалу.
Да будет тогда жизнь твоя адом, а когда ты умрешь и предстанешь пред судом Осириса,
пусть он и все сорок два судьи Аменти признают тебя виновным и Сет и Секхет терзают
тебя до тех пор, пока ты не искупишь своего преступления и в храмах Египта вновь
не воцарятся наши истинные боги, хотя их имена будут произносить наши далекие потомки;
пока жезл власти не будет вырван из рук самозванцев и сломлен и все до единого угнетатели
не будут изгнаны навек из нашей земли - пока кто-то другой не совершит этот великий
подвиг, ибо ты в своей слабости оказался недостойным его.
Лишь только мать произнесла эти слова, пророческое вдохновение тотчас же оставило
ее, и она рухнула мертвая на колыбель, в которой я спал. Я проснулся и заплакал.
Отец мой, верховный жрец Аменемхет, задрожал, объятый ужасом, - его потрясло
прорицание Хатхор, которое она вложила в уста моей матери, к тому же в словах этих
содержался призыв к преступлению против Птолемеев - к государственной измене. Ему
ли было не знать, что если слух о происшедшем дойдет до Птолемеев, фараон тотчас
же пошлет своих стражей убить ребенка, которому напророчили столь выдающуюся судьбу.
И мой отец затворил двери и заставил всех, кто находился в комнате, поклясться священным
символом своего сана, Божественной Триадой, и душой той, которая лежала бездыханная
на каменных плитах пола, что никогда и никому они не расскажут о том, чему сейчас
оказались свидетелями.
