- Нет, - ответил я, отворачиваясь от прекрасной искусительницы, - это действительно
слишком дорогая цена. Я больше никогда не буду целовать тебя.
- Подумай, прежде чем отказываться. - Она сердито нахмурилась. - Подумай хорошенько
и сделай выбор. Ведь я всего лишь женщина, Гармахис, и женщина, которая не привыкла
слышать от мужчины "нет". Поступай как знаешь, но если ты мне откажешь, я отберу
у тебя милость, которую решила подарить. И потому, мой целомудреннейший из жрецов,
выбирай: либо ты принимаешь тяжкое бремя моей любви, либо в самом скором времени
погибнут от руки палача и твой отец, и все те, кто входил в его заговор.
Я взглянул не нее и увидел, что она и в самом деле разгневана, ибо глаза ее сверкали,
а грудь высоко вздымалась. Я вздохнул и поцеловал ее, и этот поцелуй замкнул цепь
моего постыдного рабства. А она с торжествующей улыбкой Афродиты упорхнула, захватив
с собой кинжал.
Я еще не знал, проникла ли Клеопатра в самое сердце нашего заговора; не знал,
почему мне оставили жизнь, не знал, почему Клеопатра, эта женщина с сердцем тигрицы,
проявила к нам милость. Да, я не знал, что она боялась убить меня, ибо заговор был
слишком могуч, а двойная корона еле держалась на ее голове, и если бы разнеслась
молва, что я убит, страну потряс бы бунт и вышиб из-под нее трон, хоть я его уже
занять и не мог. Не знал, что лишь из страха и соображений политики проявила она
подобие милости к тем, кого я выдал, и что коварный расчет, а не святая женская
любовь - хотя, если говорить правду, я ей очень нравился, - побудил ее привязать
меня к себе узами страсти. И все же я должен сказать слово в ее защиту: даже когда
нависшая над ней туча растаяла в небе, она сохранила верность мне, и никто, кроме
Павла и еще одного человека, не подвергся высшей мере наказания - смерти за участие
в заговоре против Клеопатры, у которой хотели отнять корону и жизнь. Зато сколько
мук эти люди перенесли!
Итак, она ушла, но ее прекрасный образ остался в моем сердце, хотя печаль и стыд
гнали его. О, какие горькие часы ждали меня, ведь я не мог облегчить свое горе молитвой.
Связь между мною и божественной Исидой оборвалась, богиня не отзывалась больше на
призывы своего жреца. Да, горьки и черны были эти часы, но в этой тьме сияли звездные
глаза Клеопатры и эхом отдавался ее голос, шепчущий слова любви. Чаша моего горя
еще не переполнилась. В сердце тлела надежда, я убеждал себя, что не сумел достичь
высокой цели, но выберусь из глубин пропасти, в которую упал, и найду иной, не столь
тернистый путь к победе.
Так преступники обманывают себя, возлагая вину за содеянное зло на неотвратимую
Судьбу, пытаясь убедить себя, что в своей порочности они могут сотворить добро,
и убивают совесть, якобы подчиняясь велению необходимости. Но тщетно, тщетно все,
ибо на пути порока их неизменно преследуют угрызения совести, а впереди ждет гибель,
и горе тем, кто идет по этому пути! О, горе мне, преступнейшему из преступных!
Глава IX,
повествующая о пребывании Гармахиса под стражей;
о презрении, высказанном ему Хармианой;
об освобождении Гармахиса
и о прибытии Квинта Деллия
Целых одиннадцать дней прожил я в своей комнате пленником, никого не видя, кроме
стражников возле моих дверей, рабов, которые молча приносили мне еду и питье, и
Клеопатры, а Клеопатра почти все время была со мной. Она нескончаемо говорила мне
о любви, но ни разу не обмолвилась и словом о том, что происходит в стране. Приходила
она всегда разная - то весело смеялась и шутила, то делилась возвышенными мыслями,
то была сама страсть, и больше для нее ничего не существовало, и в каждом настроении
она была всякий раз по-новому пленительна. Она любила говорить о том, как я помогу
ей вернуть величие Египту, как мы облегчим участь народа и заставим римского орла
улететь восвояси. И хотя сначала я отвращал слух от ее речей, когда она начинала
рисовать передо мной картины будущего, она медленно, подбираясь все ближе и ближе,
опутала меня своей волшебной паутиной, из которой было не вырваться, и я стал думать
точно так же, как она. Потом я приоткрыл ей свое сердце и рассказал немного о том,
как я хотел возродить Египет. Она с восхищением слушала, вдумывалась в мои планы,
говорила, что, по ее мнению, следует сделать, чтобы их выполнить, объясняла, каким
путем она хочет вернуть Египту истинную веру и восстановить древние храмы - не только
восстановить, но и построить новые, где будут поклоняться нашим богам. И она все
глубже вползала в мое сердце, проникла во все его уголки и заполнила до краев, и
поскольку все остальное у меня в жизни было отнято, я полюбил ее всей нерастраченной
страстью моей больной души. У меня ничего не осталось, кроме любви Клеопатры, я
жил ею, лелеял ее, как вдова лелеет свое единственное дитя. Вот как случилось, что
виновница моего позора стала для меня источником жизни, дороже, чем зеница ока,
чем весь мир, я любил ее неутолимо, с каждым часом все сильнее и сильнее, и наконец
в этой любви потонуло прошлое, а настоящее стало казаться сном. Ибо она подчинила
меня себе, украла мою честь, опозорила так, что вовек не отмыться, я, жалкое слепое
ничтожество, падший глупец, целовал плеть, которой меня стегали, и полз за палачом
на коленях, как раб.
Да и сейчас, в моих виденьях, которые слетаются, когда сон отпирает тайные запоры
нашего сердца и выпускает в просторные чертоги мысли томящиеся в нем страхи, я,
как и прежде, вижу эту царственную женщину, она летит ко мне, распахнув объятья,
в глазах ее сияет свет любви, губы полуоткрыты, свернувшиеся в локоны волосы развеваются,
а на лице небесная нежность и самозабвенная страсть, на какие была способна лишь
она. Через столько лет мне снится, что она пришла ко мне, как приходила когда-то!
Потом я просыпаюсь и думаю, что она - воплощение изощреннейшей лжи.
Такой однажды она пришла ко мне, когда я жил в своей комнате под стражей. Не
пришла, а прибежала, объяснила она, удрала с какого-то важного совета, где обсуждались
военные действия Антония в Сирии, и бросилась прямо ко мне, в парадном церемониальном
одеянии, как была, со скипетром в руке и с золотым уреем, обвивающим лоб. Смеясь,
она села рядом со мной на ложе; ей надоели послы, которым она давала аудиенцию в
зале совета, и она объявила им, что вынуждена покинуть их, потому что получено срочное
известие из Рима; собственная выдумка ее развеселила. Она вдруг поднялась, сняла
диадему в виде урея и возложила на мой лоб, накинула мне на плечи свою мантию, вложила
в руку жезл и склонилась предо мной. Потом снова рассмеялась, поцеловала меня в
губы и сказала, что я поистине ее царь и повелитель. Но я вспомнил коронацию в Абидосском
храме, вспомнил и ее венок из роз, запах которых до сих пор преследует меня, вскочил,
побелев от ярости, сбросил с себя мишуру, в которую она меня обрядила, и сказал,
что не позволю издеваться над собой, хоть я и ее пленник. Видно, выражение у меня
было такое, что она испугалась и отпрянула от меня.
- Ну что ты, милый Гармахис, - прожурчала она, - не надо сердиться. Почему ты
решил, что я над тобой издеваюсь? Почему думаешь, что тебе не стать фараоном перед
богами и пред людьми?
- Как мне понять тебя? - спросил я. - Ты что же, хочешь сочетаться со мной браком
и объявить об этом всему Египту? Разве есть сейчас для меня иной путь стать фараоном?
Она потупила глаза.
- Быть может, мой возлюбленный, я в самом деле хочу сочетаться с тобой браком,
- ласково сказала она. - Послушай, здесь, в этой тюрьме, ты очень побледнел и почти
ничего не ешь. Не спорь, я знаю от рабов. Я держала тебя здесь, под стражей, ради
того, чтобы спасти твою жизнь, Гармахис, ибо ты мне очень дорог; ради того, чтобы
спасти твою жизнь и твою честь, мы должны и дальше делать вид, что ты мой пленник.
Иначе тебя все будут поносить и убьют - тайно подошлют убийц, и ты умрешь. Но я
не могу больше видеть, как ты здесь чахнешь. И потому я завтра освобожу тебя и объявлю,
что ты ни в чем не виноват, и ты снова появишься во дворце как мой астроном. Скажу,
что ты не причастен к заговору, я в этом окончательно убедилась; к тому же твои
предсказания сбылись все до единого - кстати, это истинно так, хотя я не вижу причин
благодарить тебя, ибо понимаю, что ты составлял предсказания исходя из интересов
вашего заговора. А теперь прощай, мне пора к этим чванливым тугодумам-послам; и
молю тебя, Гармахис, не поддавайся этим неожиданным вспышкам ярости, ибо ведь тебе
неведомо, чем завершится наша любовь.
И, слегка кивнув головкой, она ушла, заронив мне в душу мысль, что она хочет
открыто сочетаться со мной браком. И скажу правду: я уверен, что в тот миг она искренне
этого желала, ибо хоть и не любила меня всепоглощающей любовью, но пылко увлеклась
мной и я еще ей не успел наскучить.
Утром Клеопатра не пришла, зато пришла Хармиана - та самая Хармиана, которой
я не видел с роковой ночи моей гибели. Она вошла и встала передо мной, бледная,
глаза опущены, и первые же ее слова ужалили меня, точно укус змеи.
- Прошу простить меня, - проговорила она елейным голоском, - прошу простить,
что я посмела явиться к тебе вместо Клеопатры. Но тебе недолго ждать встречи со
своим счастьем: скоро ты ее увидишь.
Я сжался от ее слов, да это и неудивительно, а она, почувствовав, что перевес
на ее стороне, стала наступать.
- Я пришла, Гармахис, - увы, больше не царственный! - сказать тебе, что ты свободен!
Свободен встретиться лицом к лицу со своим позором и увидеть его отражение в глазах
всех, кто верил тебе, - он будет там, подобно теням в глубинах вод. Я пришла сказать
тебе, что великий заговор, который готовился больше двадцати лет, погиб безвозвратно.
Правда, никого из заговорщиков не убили, может быть, только дядю Сепа, потому что
он исчез. Однако всех вождей схватили и заковали в кандалы или же подвергли изгнанию,
дух наших людей сломлен, борцы рассеялись по всей стране. Гроза собиралась, но так
и не успела грянуть - ветер унес тучи. Египет погиб, погиб навсегда, его последняя
надежда разрушена. Никогда нашей стране не подняться с оружием в руках, теперь она
во веки веков будет влачить ярмо рабства и подставлять спину плетям угнетателей!
Я громко застонал.
- Увы, меня предали! Нас предал Павел.
- Тебя предали? Нет, это ты сам оказался предателем! Почему ты не убил Клеопатру,
когда остался с ней наедине? Отвечай, клятвопреступник!
- Она опоила меня, - проговорил я.
- Ах, Гармахис! - воскликнула безжалостная девушка. - Как низко ты пал и как
непохож стал на того царевича, которого я когда-то знала: ты теперь не гнушаешься
ложью! Да, тебя опоили - опоили любовным зельем! И ты продал Египет и всех, кто
жаждал его возрождения, за поцелуй распутницы! Горе тебе и вечный позор! - Она уставила
в меня перст и впилась в лицо глазами. - От тебя все отвернутся, все тебя отвергнут!
Ничтожнейший из ничтожных! Презренный! Посмей это опровергнуть, если можешь! Да,
прочь от меня! Ты знаешь, какой ты трус, и потому правильно делаешь, что отступаешь
в угол! Ползай у Клеопатриных ног, целуй ее сандалии, пока она не втопчет тебя в
грязь, где тебе и место. Но от людей честных держись подальше, как можно дальше!
Душа моя корчилась в муках от ее жалящего презрения и ненависти, но ответить
ей мне было нечего.
- Как случилось, - наконец спросил я хрипло, - как случилось, что тебя, единственную
из всех, не выдали и ты по-прежнему приближенная царицы и по-прежнему издеваешься
надо мной, хотя еще совсем недавно клялась мне в любви? Ведь ты женщина, неужели
нет в твоей душе жалости и понимания, что и мужчина может оступиться?
- Моего имени не было в списке, - отвечала она, потупляя глаза. - Дарю тебе счастливую
возможность: предай заодно и меня, Гармахис! Да, твое падение причинило мне особенно
острую боль именно потому, что я любила тебя когда-то, - неужели ты еще это помнишь?
Позор того, кто был нам дорог, становится отчасти и нашим позором, он как бы навеки
прилипает к нам, потому что мы так слепо любили это ничтожество всеми сокровенными
глубинами нашего сердца. Стало быть, ты такой же глупец, как все? Стало быть, ты,
еще разгоряченный объятиями царственной распутницы, обращаешься за утешением ко
мне - не к кому-то другому, а именно ко мне?!
- Может быть, именно ты в своей злобе и ревности предала нас, это вовсе не так
невероятно, - сказал я. - Хармиана, давно, еще в самом начале, дядя Сепа предупреждал
меня: "Не доверяй Хармиане", и, сказать честно, теперь, когда я вспомнил его слова...
- Как это похоже на предателя! - прервала она меня, вспыхнув до корней волос.
- Предатели считают, что все вокруг предатели, и всех подозревают! Нет, я тебя не
предавала; тебя предал этот жалкий мошенник Павел, нервы у него не выдержали, и
он за это поплатился. Я не желаю больше слушать такие оскорбления. Гармахис, - царственным
тебя уже никто больше не назовет! - Гармахис, царица Египта Клеопатра повелела мне
сказать тебе, что ты свободен и что она ожидает тебя в Алебастровом Зале.
И, метнув в меня быстрый взгляд из-под своих длинных ресниц, она поклонилась
и исчезла.
И вот я снова вышел из своих комнат и пошел по дворцу, пошел кружным путем, ибо
меня переполняли ужас и стыд и я со страхом глядел на людей, уверенный, что увижу
на их лицах презрение к предателю, каким я оказался. Но никакого презрения на лицах
не было, ибо все, кто знал о заговоре, бежали, Хармиана же ни словом не проговорилась,
- без сомнения, желая спасти себя. К тому же Клеопатра убедила всех, что я к заговору
не причастен. Но моя вина давила на меня непереносимой тяжестью, я похудел, осунулся,
никто бы не нашел меня сейчас красивым. И хоть считалось, что я свободен, на самом
деле за каждым моим шагом следили, я не имел права выйти за ворота дворца.
И вот настал день, когда к нам прибыл Квинт Деллий, этот продажный римский патриций,
который всегда служил лишь восходящим звездам. Он привез Клеопатре послание от триумвира
Марка Антония, который, не успев одержать победу в сражении при Филиппах, перебросил
свои войска из Фракии в Азию и грабил там покоренных царей, чтобы расплатиться их
золотом со своими алчными легионерами.
Я хорошо помню тот день. Клеопатра в своем парадном церемониальном наряде, окруженная
советниками двора, среди которых был и я, сидела в большом зале для приемов на своем
золотом троне. Вот она приказала ввести посланника триумвира Антония. Огромные двери
распахнулись, и среди грома фанфар, приветствуемый стражами-галлами, вошел, в сопровождении
свиты военачальников, римлянин в золотых сверкающих доспехах и алом шелковом плаще.
Лицо у него было бритое, - ни бороды, ни усов, - красивое и переменчивое, но с жестким
ртом и лживыми прозрачными глазами. И пока глашатаи объявляли его имя, титул и должности,
которые он занимает, он, уставившись, глядел во все глаза на Клеопатру, которая
спокойно сидела на своем троне, сияя лучезарной красотой, и было видно, что он потрясен.
Наконец глашатаи смолкли, а он все продолжал стоять и даже не шевельнулся. Тогда
Клеопатра обратилась к нему на латыни:
