- Приветствую тебя, благородный Деллий, посол могущественного Антония, чья тень
закрыла весь мир, словно это сам Марс явился перед нами, мелкими ничтожными владыками.
Добро пожаловать в нашу бедную Александрию. Прошу тебя, открой нам цель твоего приезда.
Но хитрый Деллий по-прежнему молчал и все стоял как громом пораженный.
- Что с тобой, благородный Деллий, ты утратил дар речи? - спросила Клеопатра.
- Или так долго скитался по просторам Азии, что позабыл родной язык? Какой язык
ты еще помнишь? Назови его, и будем говорить на нем, ибо мы знаем все языки.
И тут он наконец заговорил звучным вкрадчивым голосом:
- Прости меня, прекраснейшая царица Египта, за то, что я онемел перед тобой,
но столь великая красота, подобно смерти, замыкает уста смертных и отнимает разум.
Глаза того, кто смотрит на слепящее полуденное солнце, не видят ничего вокруг; вот
так и я, царица Египта, ошеломленный представшим столь внезапно предо мной прекрасным
видением, потерял власть над своими мыслями, над своей волей и над своими чувствами.
- Должна отдать тебе должное, - проговорила Клеопатра, - я вижу, у вас в Киликии
ты прошел неплохую школу лести.
- Кажется, в Александрии есть пословица: "Сколько ни кади лестью, до облака фимиам
не долетит"*. Но доложу, зачем я прибыл. Вот, царица Египта, послание, с печатями
и подписью Антония, где речь идет о государственных делах. Желаешь ли ты, чтобы
я прочел его вслух, при всех?
______________
* Иными словами: боги не нуждаются в человеческих восхвалениях.
- Сорви печати и прочти, - повелела она.
И он, отдав ей поклон, сорвал печати и стал читать:
- "От имени Triumviri Reipublicae Constituenae* триумвир Марк Антоний приветствует
Клеопатру, милостью римского народа царицу Верхнего и Нижнего Египта. Нам стало
известно, что ты, Клеопатра, нарушив свое обещание и преступив свой долг, послала
своего слугу Аллиена с войсками и своего слугу Серапиона, правителя Кипра, тоже
с войсками, дабы поддержать убийцу Кассия, который выступил против благороднейшего
триумвирата. Известно нам и то, что ты сама готовишь огромный флот ему в поддержку.
Мы требуем, чтобы ты без промедления отправилась в Киликию, дабы встретиться там
с благородным Антонием и собственными устами дать ему ответ на все обвинения, которые
выдвигают против тебя. Предупреждаем, что если ты не выполнишь наше повеление, пеняй
на себя. Прощай".
______________
* Триумвиры, призванные установить порядок в государстве (лат.).
Когда Клеопатра услышала эти наглые угрозы, глаза ее засверкали и руки сжали
золотые львиные головы, на которых покоились.
- Сначала нам преподнесли сладчайшую лесть, - произнесла она, - а потом, боясь,
что мы пресытимся сладким, напоили желчью. Слушай меня, Деллий: все обвинения, которые
перечислены в этом послании, - вернее, в этой повестке в суд, - ложь от начала до
конца, и мои советники могут это подтвердить. Но в наших действиях, касающихся войн
и политики, мы не собираемся отдавать отчет тебе, и уж тем более сейчас. И мы не
покинем нашего царства и не поплывем в далекую Киликию, мы не станем, подобно бесправному
обвиняемому, оправдываться перед судом благородного Антония. Если Антоний желает
побеседовать с нами и обсудить эти важные дела, что ж - море открыто, и ему будет
оказан здесь царский прием. Пусть сам плывет сюда. Вот, Деллий, наш ответ тебе и
триумвирату, от имени которого ты прибыл.
Но Деллий улыбнулся улыбкой царедворца, который не снисходит до гнева, и снова
заговорил:
- Царица Египта, ты не знаешь благородного Антония. Он суров в посланиях, где
выражает свои мысли так, будто в руках его не стило, а копье, обагренное кровью.
Но, встретившись с ним лицом к лицу, ты убедишься, что этот величайший в мире полководец
столь же любезен и уступчив, сколь и отважен. Послушайся моего совета, о царица!
Езжай к нему. Не отсылай меня с таким обидным ответом, ибо если Антоний, следуя
твоему приглашению, прибудет в Александрию, то горе Александрии, горе народу Египта
и горе тебе, царица Египта! Он приплывет с войсками, приплывет сражаться с тобой,
и тяжко придется тебе, посмевшей бросить вызов могущественному Риму. Молю тебя,
выполни его повеление. Прибудь в Киликию, явись с дарами мира, а не с оружием в
руках. Явись во всем блеске своей красоты, в роскошнейшем одеянии, и тебе не придется
бояться благородного Антония. - Он умолк, многозначительно глядя на нее; а я сообразив,
куда он клонит, почувствовал, как лицо мне заливает жаркая кровь негодования.
Клеопатра тоже поняла, ибо подперла рукой подбородок и задумалась, в глазах у
нее собрались тучи. Она сидела так и молчала, а лукавый царедворец Деллий с любопытством
наблюдал за ней. Хармиана, стоявшая с другими придворными дамами возле трона, тоже
все поняла, ибо ее лицо озарилось, как озаряется летним вечером туча, когда на небе
сверкнет яркая молния. Потом оно снова побледнело и поникло.
Наконец Клеопатра заговорила:
- Дело это очень непростое, и потому, благородный Деллий, нам нужно время, чтобы
все обдумать и принять решение. Отдохни пока у нас, развлекайся, насколько это позволяют
наши жалкие обстоятельства. Не позже чем через десять дней ты получишь от нас ответ.
Посол подумал немного, потом ответил с улыбкой:
- Благодарю тебя, царица. На десятый день, считая от нынешнего, я приду к тебе
за ответом, а на одиннадцатый отплыву к моему повелителю Антонию.
Снова по знаку, поданному Клеопатрой, затрубили фанфары, и Деллий, поклонившись,
удалился.
Глава X,
повествующая о смятении Клеопатры;
о ее клятве Гармахису;
и о тайне сокровища,
лежащего в сердце пирамиды,
которую открыл Клеопатре Гармахис
В ту же саму ночь Клеопатра вызвала меня к себе в покои, где она жила. Я пришел
и застал ее в чрезвычайном смятении; никогда прежде не видел я ее столь встревоженной.
Она была одна и металась по мраморному покою, как львица в клетке, мысли теснились
у нее в голове, точно облака над морем, и тенями мелькали в глубинах ее глаз.
- Ах, наконец-то ты пришел, Гармахис, - сказала она, с облегчением вздыхая и
беря меня за руку. - Дай мне совет, ибо никогда еще я не нуждалась так в мудром
совете. Что за жизнь даровали мне боги - бурную, как океан! С детства на мою долю
не выпало ни одного безмятежного дня и, судя по всему, никогда не выпадет. Только
что моя жизнь висела на волоске, я чудом ускользнула от твоего кинжала, Гармахис,
и вот теперь новая беда, точно далеко за горизонтом собралась гроза, вдруг налетела
и разразилась надо мной. Как тебе понравился этот щеголь с душой хищника? Вот бы
кого поймать в ловушку! Как мягко говорит! Не говорит, а мурлычет, точно кошка,
и каждую минуту готов вонзить в тебя когти. А что ты скажешь о послании? Неслыханная
наглость! Знаю я этого Антония. Видела его, когда была еще совсем девочка, едва
вступала в пору юности, но ум у меня уже тогда был острый, женский, я сразу поняла,
что он за человек. Могуч, как Геркулес, но глуп, однако сквозь эту глупость вдруг
прорывается ум гения. Сластолюбив; охотно идет за теми, кто потакает ему в его слабостях,
но стоит возразить - и он твой смертельный враг. Верен в дружбе, если, впрочем,
любит своих друзей; часто совершает поступки, которые противоречат его собственным
интересам. Великодушен, смел, в трудных обстоятельствах стоек и вынослив, в благоденствии
- любитель вина и раб женщин. Вот каков Антоний. Как вести себя с мужчиной, которого
Судьба и Случай, вопреки его собственной воле и желанию, вознесли на гребень успеха?
Настанет день, когда волна низвергнется, но пока он летит на ней и смеется над теми,
кто тонет.
- Антоний всего лишь человек, - ответил я, - и человек, у которого много врагов;
а человека, у которого много врагов, можно победить.
- Да, его можно победить, но он ведь не один, Гармахис, - с ним еще двое. Кассий
отправился туда, где и надлежит быть глупцу, - казалось бы, Рим отсек голову гидре.
И что же? Отсечь-то голову отсекли, а на тебя уже шипит другая. Ведь есть еще Лепид
и Октавиан-младший, который спокойно, с улыбкой торжества посмотрит на холодный
труп Лепида ли, Антония ли, Клеопатры. Если я не поплыву в Киликию, Антоний непременно
войдет в союз с парфянами и, сочтя гнусные слухи, которые распускают обо мне, правдой,
- кстати, все это, конечно, и в самом деле правда, - обрушит свои легионы на Египет.
И что тогда?
- Что тогда? Прогнать его обратно в Рим.
- Ах, Гармахис, тебе легко так говорить, и, может быть, если бы я не выиграла
ту игру, что мы вели с тобой двенадцать дней назад, и фараоном стал бы ты, ты с
легкостью разбил бы Антония, ибо весь Египет сплотился, поддерживая твой трон. Но
меня Египет не любит, им ненавистна царица, в чьих жилах течет греческая кровь;
а я уже разрушила великий заговор твоих сторонников, в котором объединилась половина
жителей Египта. Так разве эти люди поднимутся, чтоб поддержать меня? Будь Египет
верен мне, я, конечно, могла бы выстоять против всех войск, которые приведет Рим;
но Египет ненавидит меня и предпочтет покориться римлянам, как в свое время покорился
грекам. И все же я могла бы его защитить, будь у меня золото: я наняла бы солдат
и они за деньги стали бы сражаться за меня. Но денег нет; моя казна пуста, и хоть
земля наша богата, мне нечем заплатить огромные долги. Эти войны разорили меня,
мне негде взять ни единого таланта. Может быть, ты, Гармахис, по праву крови жрец
пирамид, - она приблизилась ко мне и посмотрела в глаза, - может быть, ты, - если
легенда, дошедшая до нас сквозь десятки поколений, не лжет, - может быть, ты откроешь
мне, где взять золото, чтобы спасти страну от гибели, а твою возлюбленную от участи
Антониевой рабыни? Скажи, эта легенда о сокровище - сказка или правда?
Я подумал немного, потом сказал:
- Предположим, эта легенда - правда, предположим, я покажу тебе сокровище, сокрытое
великим фараоном седой древности, чтобы в черный час нашей истории спасти Кемет,
но могу ли я быть уверен, что ты поистине употребишь его богатства для этой благой
цели?
- Так, стало быть, сокровище есть? - живо спросила она. - О, не сердись на меня,
Гармахис, ибо, признаюсь тебе честно, само слово "золото" в этот роковой час бедствия
наполняет сердце такой же радостью, как вид ручья в пустыне.
- Я думаю, что такое сокровище существует, - ответил я, - хотя сам его никогда
не видел. Но знаю, что оно по-прежнему лежит там, куда было положено, ибо на тех,
кто прикоснется к нему нечистыми руками и ради выполнения своих корыстных замыслов,
падет столь страшное проклятье, что ни один из фараонов, кому сокровище было показано,
не осмелился его взять даже в годину великих бедствий страны.
- Ах, в былые времена все всего боялись, - возразила она, - или же не так велики
были постигшие их бедствия. Стало быть, Гармахис, ты мне покажешь это сокровище?
- Может быть, и покажу, если оно действительно все еще там, куда было положено,
но ты должна поклясться мне, что употребишь его только на то, чтобы защитить Египет
от Антония и облегчить жизнь его народа.
- Клянусь! - с искренним пылом воскликнула она. - Клянусь всеми богами Кемета,
что если ты покажешь мне это великое сокровище, я объявлю Антонию войну и отошлю
Деллия обратно в Киликию с еще более оскорбительным посланием, чем Антоний прислал
мне. Но это еще не все, я сделаю больше, Гармахис: в самом скором времени я сочетаюсь
с тобой браком и объявлю об этом всему миру, и ты сам будешь выполнять свои замыслы
и отгонишь от нашей страны римского орла.
Так она говорила, гладя на меня со всей правдивостью и искренностью, на какие
способен человек. Я ей поверил и впервые после моего падения почувствовал, что счастлив,
подумал, что не все потеряно для меня и что вместе с Клеопатрой, которую я любил
до крайней степени безумия, я смогу еще вернуть себе уважение египтян и власть.
- Клянись же Клеопатра! - потребовал я.
- Клянусь, любимый! И этой печатью скрепляю мою клятву! - Она поцеловала меня
в лоб. Я тоже поцеловал ее, и мы стали говорить о том, как будем жить, когда станем
мужем и женой, и что надо сделать, чтобы одолеть Антония.
Вот как я еще раз поддался обольщению и был обманут, хотя я верю, что если бы
не злобная ревность Хармианы, которая, как вы увидите дальше, постоянно толкала
ее на все новые преступления, Клеопатра в самом деле сочеталась бы со мной браком
и отгородилась бы от Рима. И в конечном итоге так было бы лучше и для нее, и для
Египта.
Мы просидели чуть ли не до рассвета, и я приоткрыл перед ней завесу тайны, окутывающей
сокровище - несметные богатства, которые лежат в толще пирамиды. Было решено, что
завтра же мы отправимся в путь и, прибыв туда через два дня, ночью начнем их искать.
Рано утром была тайно снаряжена барка, Клеопатра вошла в нее, скрыв лицо под покрывалом
и выдавая себя за египтянку, которая совершает паломничество к храму Хор-эм-ахета.
Я тоже плыл с ней, одетый паломником, и с нами десятеро ее самых верных слуг, переодетых
гребцами. Но Хармианы с нами не было. От Канопа по Нилу нас провожал попутный ветер,
и в первую же ночь, плывя при свете луны, мы достигли Саиса и там немного отдохнули.
На рассвете наше судно снова отчалило, весь день мы двигались быстро и покрыли большое
расстояние, так что часа через два после заката солнца впереди показались огни крепости,
именуемой Вавилоном. Мы подошли к противоположному берегу и незаметно причалили
среди высоких зарослей тростника.
Потом мы, соблюдая величайшую осторожность, двинулись пешком в сторону пирамид,
до которых было около двух лиг. Шли я, Клеопатра и преданный евнух, остальных слуг
мы оставили в барке. Мне удалось поймать для Клеопатры ослика, который пасся среди
поля пшеницы. Я бросил ему на спину плащ, и она села, и я повел ослика известными
мне тропами, а евнух следовал за нами пешком. Через час с небольшим мы миновали
большую дамбу, и перед нами встали величественные пирамиды, возносящие сквозь лунный
свет свои вершины к небу; мы в благоговейном трепете умолкли и дальше шли, не произнося
ни слова, по населенному духами городу мертвых, вокруг нас поднимались торжественные
гробницы, и наконец мы поднялись на каменистую площадку и стали подле пирамиды Хуфу
- его великолепного трона.
- Я уверена, - прошептала Клеопатра, глядя вверх на сверкающую в лучах луны мраморную
грань с миллионами мистических символов, вырезанных на ней, - я уверена, что в те
времена Египтом правили не люди, а боги. Это место печально, как сама смерть, и
так же величественно и отчуждено от нас. Мы в эту пирамиду должны войти?
