- Ах, вот как, ты, стало быть, служишь богам, о многоцветный волшебник! - Это
он так отозвался о моем роскошном одеянии. - А я служу богиням, они не так суровы.
Но у нас с тобой много общего: я тоже произношу слова, повинуясь их воле, и тоже
не понимаю, что они значат. - И он вопросительно посмотрел на Клеопатру.
- Оставь этого негодяя, - с досадой проговорила она. - Завтра мы от него избавимся.
Ступай прочь, презренный.
Я поклонился и пошел из зала, и пока я шел, я слышал, как Антоний говорит:
- Что ж, может быть, он и негодяй - ведь все мужчины негодяи, - но мне твой астролог
нравится: у него вид и манеры царя, к тому же он умен.
За дверью я остановился, не зная, что делать, в моем горе я растерялся. Но тут
кто-то тронул меня за руку. Я подняла глаза - возле меня стояла Хармиана, она выскользнула
из зала, воспользовавшись тем, что пирующие поднимаются из-за стола, и догнала меня.
В беде Хармиана всегда спасала меня.
- Идем со мной, - шепнула она, - тебе грозит опасность.
Я послушно пошел за ней. Что мне еще оставалось?
- Куда мы идем? - спросил я наконец.
- В мою комнату, - ответила она. - Не бойся; нам, придворным дамам Клеопатры,
нечего терять: если нас кто-то увидит, то решит, что мы любовники и у нас свидание,
и ничуть не удивится - такие уж у нас нравы.
Мы далеко обошли толпу и, никем не замеченные, оказались возле маленькой боковой
двери, за которой начиналась лестница, и мы по ней поднялись. Наверху был коридор,
мы двинулись по коридору и нашли с левой стороны дверь. Хармиана молча вошла в темную
комнату, я за ней. Потом она заперла дверь на задвижку и, раздув тлеющий уголек,
зажгла висячий светильник. Огонь разгорелся, и я стал осматривать комнату. Комната
была небольшая, всего с одним окном, причем оно было тщательно занавешено. Стены
выкрашены белой краской, убранство самое простое: несколько ларей для платьев; древнее
кресло; что-то вроде туалетного столика, ибо на нем стояли флаконы с духами, лежали
гребни и разные вещицы, которыми любят украшать себя женщины; белое ложе с накинутым
на него вышитым покрывалом и с прозрачным пологом от комаров.
- Садись, Гармахис, - сказала Хармиана, указывая на кресло, а сама, откинув прозрачный
полог, села напротив меня на ложе.
Мы оба молчали.
- Ты знаешь, что сказала Клеопатра, когда ты вышел из пиршественного зала? -
наконец спросила она меня.
- Нет, откуда же мне знать?
- Она смотрела не отрываясь тебе в спину, и когда я подошла к ней оказать какую-то
услугу, она тихо, чуть не про себя прошептала: "Клянусь Сераписом, я положу этому
конец! Довольно я терпела его дерзость, завтра же его задушат!"
- Вот как, - отозвался я, - что ж, может быть; хотя после всего, что у нас с
ней было, я не верю, чтобы она решилась подослать ко мне убийц.
- Да как же ты можешь не верить, глупый ты, упрямый человек? Разве ты забыл,
как близок был ты к смерти в Алебастровом зале? Кто спас тебя от ножей этих подлых
евнухов? Может быть, Клеопатра? Или мы с Бренном? Слушай же меня. Ты все отказываешься
мне верить, потому что в твоей глупости тебе не понять, как это женщина, которая
совсем недавно была твоей женой, сейчас вдруг предательски обрекает тебя на смерть.
Нет, не возражай мне - я знаю все, и я тебе скажу: неизмерима глубина коварства
Клеопатры, чернее самой черной тьмы зло ее сердца. Она бы не колеблясь убила тебя
в Александрии, но она боялась, что весть о твоем убийстве разнесется по всему Кемету
и ей несдобровать. Вот потому-то она и привезла тебя сюда, чтобы умертвить тайно.
На что ты ей сейчас? Ты отдал ей всю свою любовь, она пресытилась твоей красотой
и силой. Она украла у тебя трон, который принадлежит тебе по праву крови и рождения,
и принудила тебя, царя, стоять среди придворных дам у ее пиршественного ложа; она
украла у тебя великую тайну священного сокровища!
- Как, ты и это знаешь?
- Да, я знаю все; и сегодня ты видел, как царица Кемета, эта гречанка, эта чужеземка,
узурпировавшая нашу корону, транжирит на бессмысленную роскошь святые богатства,
которые хранились в сердце пирамиды три тысячелетия, чтобы спасти Кемет, когда настанет
лихолетье! Ты видел, как она сдержала свою клятву вступить с тобой в освященный
богами брак. Гармахис, наконец-то ты прозрел!
- Да, я прозрел, но ведь она клялась, что любит меня, а я, жалкий глупец, ей
верил!
- Она клялась, что любит тебя! - проговорила Хармиана, вскидывая на меня свои
темные глаза. - Сейчас я покажу тебе, как она тебя любит. Ты знаешь, что было раньше
в этом доме? Школа жрецов, а жрецы, Гармахис, как тебе лучше других известно, знают
много всяких хитростей. Раньше в этой небольшой комнате жил главный жрец, а в комнате,
что рядом с нашей, собирались на молитву младшие жрецы. Все это мне рассказала старуха
рабыня, которая убирает дом, и она же показала мне секреты, которые я сейчас тебе
открою. Молчи, Гармахис, ни звука, и иди за мной!
Она задула светильник и в темноте, которую не мог разогнать свет ночи, пробивающийся
сквозь занавешенное окно, взяла меня за руку и потянула в дальний угол. Здесь она
нажала плечом на стену, и в ее толще открылась дверь. Мы вошли, она плотно закрыла
эту дверь за нами. Мы оказались в каморке локтей пять в длину и локтя четыре в ширину,
в нее неведомо откуда пробивался слабый свет и доносились чьи-то голоса. Отпустив
мою руку, Хармиана на цыпочках подкралась к стене напротив и стала пристально в
нее вглядываться, потом так же тихо подкралась ко мне и, прошептав "Тс-с!", повлекла
за собой. И тут я увидел, что в стене множество смотровых глазков, которые с другой
стороны скрыты в каменных рельефах. Я поглядел в тот глазок, что был передо мной,
и вот что я увидел: локтях в шести подо мной был пол большой комнаты, освещенной
светильниками, в которые были налиты благовония, и убранной с великой роскошью.
Это была спальня Клеопатры, и примерно в десяти локтях от нас сидела на золоченом
ложе сама Клеопатра и рядом с ней - Антоний.
- Скажи мне, - томно прошептала Клеопатра - каморка, в которой мы стояли, была
так искусно устроена, что в ней было слышно каждое слово, произнесенное внизу, -
скажи, благородный Антоний, тебе понравилось мое скромное празднество?
- Да, - ответил он своим звучным голосом воина, - да, царица, я сам устраивал
пиры, немало пировал на празднествах, устроенных в мою честь, но ничего подобного
я в жизни не видывал; и хоть язык мой груб и я не искушен в любезностях, которые
так милы сердцу женщин, но я тебе скажу, что самым драгоценным украшением на этом
роскошном празднестве была ты. Пурпурное вино бледнело рядом с румянцем твоих щек,
когда ты подносила к устам кубок, твои волосы благоухали слаще, чем розы, и не было
сапфира, который своим цветом и переменчивой игрой затмил бы красоту твоих синих,
как море, глаз.
- Как, я слышу похвалу из уст Антония! Человек, который пишет суровые послания,
точно команды отдает, вдруг говорит мне столь приятные слова! Да, такую похвалу
надо высоко ценить!
- Ты устроила пир, поистине достойный царей, хотя мне очень жаль ту редкостную
жемчужину; и потом, что значили слова этого твоего астролога, который объявлял время,
он предрекал беду и поминал проклятье Менкаура?
На ее сияющее счастьем лицо набежала тень.
- Не знаю; он недавно подрался и был ранен в голову; по-моему, от этого удара
он повредился рассудком.
- Он вовсе не показался мне безумным, у меня в ушах до сих пор звучит его голос,
и я не могу отделаться от мысли, что это глас судьбы. И он с таким отчаянием глядел
на тебя, царица, своими проницающими все тайные мысли глазами, словно он любит тебя
и, борясь с любовью, ненавидит.
- Я же говорила тебе, благородный Антоний, он странный человек и к тому же ученый.
Я временами сама чуть ли не боюсь его, ибо он весьма сведущ в древних магических
знаниях Египта. Ты знаешь, что он царского происхождения, что в Египте был заговор
и он должен был убить меня? Но я одержала над ним победу в этой игре и не стала
его убивать, ибо у него есть ключ к тайнам, которые мне без него никак было не разгадать;
он очень мудр, я так любила слушать его рассуждения о сокровенной сути явлений.
- Клянусь Вакхом, я начинаю ревновать тебя к этому колдуну! А что сейчас, царица?
- Сейчас? Я выжала из него все, что он знает, и больше у меня нет причин его
бояться. Разве ты не видел, что я три ночи подряд заставляла его стоять, словно
раба, среди моих рабов, и объявлять час летящего, пока мы пируем, времени? Ни один
пленный царь, идущий в цепях за твоей колесницей, когда тебя торжественно встречал
после победы Рим, не испытывал таких мук, как этот гордый египетский царевич, стоящий
в своем бесславии у моего пиршественного ложа.
Тут Хармиана коснулась моей руки и сжала ее, как мне показалось, с состраданием.
- Довольно, больше он не будет тревожить нас своими предсказаньями беды, - медленно
проговорила Клеопатра: - завтра он умрет - быстро, тайно, во сне, и никто никогда
не узнает, что с ним произошло. Я это решила, благородный Антоний, и даже отдала
распоряжения. Вот я сейчас говорю о нем, а в мое сердце вползает страх и свивается,
точно холодная змея. Мне даже хочется приказать, чтобы с ним покончили сейчас, ибо,
пока он жив, я не могу свободно дышать. - И она сделала движение, желая встать.
- Не надо, подожди до утра, - сказал он и поймал ее руку, - солдаты все перепились,
причинят ему ненужные страдания. И потом, мне его жаль. Не люблю, когда людей убивают
во сне.
- А вдруг утром сокол улетит, - сказала она задумчиво. - У этого Гармахиса острый
слух, он может призвать к себе на помощь потусторонние силы. Быть может, он и сейчас
слышит меня слухом своей души; признаюсь тебе: мне кажется, он рядом, здесь, я ощущаю
его присутствие. Пожалуй, я открою тебе... но нет, забудем о нем! Благородный Антоний,
будь сегодня моей служанкой и сними с меня эту золотую корону, она тяжелая, голова
в ней устала. Осторожно, не оцарапай лоб, - вот так.
Он поднял с ее лба диадему в виде золотого урея, она встряхнула головой, и тяжелый
узел волос распустился, темные волны хлынули вниз, закрыв ее, точно плащ.
- Возьми свою корону, царица Египта, - тихо произнес он, - возьми ее из моих
рук; я не отниму ее у тебя - я надену ее так, что она будет еще крепче держаться
на этой прелестной головке.
- Что означают твои слова, о мой властелин? - спросила она, улыбаясь и глядя
в его глаза.
- Что они означают? Сейчас объясню. Ты приплыла сюда, повинуясь моему повелению,
дабы оправдаться передо мной в своих действиях, касающихся политики. И знаешь, царица,
окажись ты не такой, какова ты есть, не царствовать бы тебе больше в твоем Египте,
ибо я уверен, что ты совершила все, в чем тебя обвиняют. Но когда я тебя встретил
- и увидел, что никогда еще природа не одаривала женщину столь щедро, - я все тебе
простил. Твоей красоте и очарованию я простил то, чего не простил бы добродетели,
любви к отечеству, мудрой и благородной старости. Видишь, какая великая сила - ум
и чары прелестной женщины, даже великие мира сего забывают перед ними свой долг
и обманом вынуждают слепое Правосудие приподнять повязку, прежде чем оно занесет
свой карающий меч. Возьми же свою корону, о царица! Теперь я буду заботиться, чтобы
она не тяготила тебя, хоть она поистине тяжела.
- Слова, достойные царя, мой благороднейший Антоний, - ответила она, - великодушные
и милосердные, такие только и может произносить великий покоритель мира! Но коль
уж ты завел речь о моих былых проступках - если это и в самом деле были проступки,
- могу ответить тебе только одно: в то время я не знала Антония. Ибо тот, кто знает
Антония, не может злоумышлять против него. Разве хоть одна женщина способна поднять
меч против мужчины, которому мы все должны, поклоняться как богу: к этому мужчине
мы, увидев и узнав его, тянемся всем сердцем, как к солнцу тянутся цветы. Могу ли
я сказать больше, не преступив запретов, налагаемых женской скромностью? Пожалуй,
лишь одно: прошу тебя, надень на меня эту корону, великий Антоний, я приму ее как
твой дар, и корона будет мне тем более драгоценна, что я получила ее из твоих рук,
я клянусь: она будет отныне служить тебе. Я - твоя подданная, и моими устами вся
древняя страна Египет, которой я правлю, клянется в верности триумвиру Антонию,
который скоро станет римским императором Антонием и царственным владыкой Кемета!
Он возложил корону на ее голову и замер, любуясь ею, опьяненный жарким дыханием
ее цветущей красоты, но вот он совсем потерял над собой власть, схватил ее за руки,
привлек к себе и страстно поцеловал.
- Клеопатра, я люблю тебя... я люблю тебя, божество мое... никогда еще я никого
так не любил... - пылко шептал он. Она с томной улыбкой откинулась назад в его объятьях,
и от этого движения золотой венец, сплетенный из священных змей, упал с ее головы,
ибо Антоний не надел его, а лишь возложил, и укатился в темноту, за пределы освещенного
светильниками круга.
Сердце мое разрывалось от муки, но я сразу понял, что это очень дурное предзнаменование.
Однако ни он, ни она ничего не заметили.
- Ты меня любишь? - лукаво пропела она. - А как ты мне докажешь свою любовь?
Я думаю, ты любишь Фульвию, свою законную жену, ведь так, признайся?
- Нет, не люблю я Фульвию, я люблю тебя, одну тебя. Всю мою жизнь с ранней юности
женщины были ко мне благосклонны, но ни одна из них не внушала мне такого непобедимого
желания, как ты, о мое чудо света, единственная, несравненная! А ты, ты любишь меня,
Клеопатра, ты будешь хранить мне верность - не за мое могущество и власть, не за
то, что я дарю и отнимаю царства, не за то, что весь мир содрогается от железной
поступи моих легионов, не за то, что моя счастливая звезда светит столь ярко, а
просто потому, что я - Антоний, суровый воин, состарившийся в походах? За то, что
я - гуляка, бражник, за мои слабости, за переменчивость, за то, что я никогда не
предал друга, никогда не взял последнее у бедняка, не напал на врага из засады,
застав его врасплох? Скажи, царица, ты будешь любить меня? О, если ты меня полюбишь,
я не променяю это счастье на лавровый венок римского императора, провозглашенного
в Капитолии властелином мира!
Он говорил, а она смотрела на него своими изумительными глазами, и в них сияли
искренность, волнение и счастье, каких мне никогда не доводилось видеть на ее лице.
- Твои слова просты, - ответила она, - но доставляют мне большую радость - я
радовалась бы, даже если бы ты лгал, ибо есть ли женщина, которая не жаждет видеть
у своих ног властелина мира? Но ты не лжешь, Антоний, и что может быть прекрасней
твоего признания? Какое счастье для моряка вернуться после долгих скитаний по бурному
морю в тихую пристань! Какое счастье для жреца-аскета мечтать о блаженном покое
среди полей Иалу, эта надежда озаряет его суровый путь жертвенного служения! Какое
счастье смотреть, как просыпается розовоперстая заря и шлет улыбку заждавшейся ее
земле! Но самое большое счастье - слышать твои слова любви, о мой Антоний. Слушая
их, забываешь, что в жизни есть иные радости! Ведь ты не знаешь, - да и откуда тебе
знать? - как пуста и безотрадна была моя жизнь, ибо только любовь исцеляет нас от
одиночества, так уж мы, женщины, устроены. А я до этой дивной ночи никогда не любила
- мне было неведомо, что такое любовь. Ах, обними меня, давай, давай дадим друг
другу великую клятву любви и не нарушим ее до самой смерти. Так слушай же, Антоний!
Отныне и навеки я принадлежу тебе, одному тебе, и эту верность я буду свято хранить,
пока жива!
