Среди присутствующих была кормилица моей матери, которая любила ее, как родную
дочь, - старуха по имени Атуа, а женщины такой народ, что даже самая страшная клятва
не удержит их язык за зубами - не знаю, может быть, раньше они были иначе устроены,
может быть, в будущем смогут укротить свою болтливость. И вот недолгое время спустя,
когда Атуа свыклась с мыслью, что мне уготован великий жребий, и страх ее отступил,
она рассказала о пророчестве своей дочери, которая после смерти матери стала моей
кормилицей. Они в это время шли вдвоем по дорожке в пустыне и несли обед мужу дочери,
скульптору, который ваял статуи богов и богинь в скальных гробницах, - так вот,
посвящая дочь в тайну, Атуа заклинала ее свято беречь и любить дитя, которому суждено
стать фараоном и изгнать Птолемеев из Египта. Дочь Атуа, моя кормилица, была ошеломлена
этой вестью; конечно же, она не смогла сохранить ее в тайне, она разбудила ночью
мужа и шепотом ему все рассказала и этим обрекла на гибель и себя, и своего сына
- моего молочного брата. Муж рассказал своему приятелю, а приятель был Птолемеев
доносчик и сразу же сообщил обо всем фараону.
Фараон сильно встревожился, ибо хоть он и глумился, напившись, над египетскими
богами и клялся, что единственный бог, перед которым он преклоняет колени, - это
римский Сенат, но в глубине его души жил неодолимый страх перед собственным кощунством,
мне рассказал об этом его врач. Оставаясь ночью один, он в отчаянии принимался вопить,
взывая к великому Серапису, который на самом деле вовсе не истинный бог, а лжебог,
к другим богам, терзаемый ужасом, что его убьют и его душе придется нескончаемо
мучиться в загробном царстве. Но это еще не все: когда трон под ним начинал шататься,
он посылал в храмы щедрые дары, советовался с оракулами, из которых особенно чтил
оракула с острова Филе. Поэтому, когда до него дошел слух, что жене верховного жреца
великого древнего храма в Абидосе открылось перед смертью будущее и богиня Хатхор
предрекла ее устами, что сын ее станет фараоном, он смертельно перетрусил и призвал
к себе самых доверенных лиц из своей охраны: его телохранители были греки и не боялись
совершить святотатство, поэтому Авлет приказал им плыть в Абидос, отрубить сыну
верховного жреца голову и привезти ему эту голову в корзине.
Однако Нил в это время года сильно мелеет, а у барки, в которой плыли солдаты,
была слишком глубокая осадка, и так случилось, что она села на мель неподалеку от
того места, где начинается дорога, ведущая через скалистое нагорье в Абидос, а тут
еще разыгрался такой сильный северный ветер, что барка могла в любую минуту опрокинуться
и утонуть. Солдаты фараона принялись звать крестьян, которые трудились на берегу,
поднимая наверх воду, просили подъехать к ним на лодках и снять с барки, но крестьяне
увидели, что это греки из Александрии, и пальцем не шевельнули, чтобы их спасти,
- ведь египтяне ненавидят греков. Тогда солдаты стали кричать, что прибыли по приказу
фараона, но крестьяне продолжали заниматься своим делом, спросили только, что это
за приказ. Тогда приплывший с солдатами евнух, который от страха напился до полной
потери разума, прокричал в ответ, что им приказано убить сына верховного жреца Аменемхета,
которому напророчили, что он станет фараоном и изгонит из Египта греков. Крестьяне
поняли, что медлить больше нельзя, и стали спускать лодки, хотя и не могли взять
в толк, какое фараону дело до сына Аменемхета и почему он должен стать фараоном.
Но один из них, тоже земледелец и к тому же смотритель каналов, был родственник
моей матери и, когда она произносила перед смертью свои пророческие слова, находился
рядом с ней, в ее покое, и потому сейчас он со всех ног бросился к нам, и не прошло
и часу, как он вбежал в наш дом у северной стены великого храма, где я спал в отведенном
мне покое в колыбели. Отец мой в это время был в священной области захоронений,
которая находится по левую сторону от большой крепости, а фараоновы солдаты быстро
приближались верхом на ослах. Наш родственник, задыхаясь, прохрипел старой Атуа,
чей длинный язык навлек на нас такое несчастье, что вот-вот в дом ворвутся солдаты
и убьют меня. Атуа и наш родственник в растерянности уставились друг на друга: что
делать? Спрятать меня? Солдаты перевернуть все вверх дном и рано или поздно найдут.
И тут наш родственник увидел в раскрытую дверь играющего во дворе ребенка.
- Женщина, спросил он, - чей это ребенок?
- Это мой внук, - ответила Атуа, - молочный брат царевича Гармахиса, сын моей
дочери, которая обрушила на нас это горе.
- Женщина, - произнес он, - ты знаешь, что тебе велит твой долг, выполняй же
его! - И указал ей на ребенка: - Я повелеваю тебе священным именем Осириса!
Атуа задрожала и едва не лишилась чувств - ведь мальчик был плоть от ее плоти,
и все-таки она овладела собой, вышла во двор, взяла ребенка, вымыла его, облачила
в шелковые одежды и положила в мою колыбель. А меня раздела, измазала всего в пыли,
так что моя светлая кожа стала совсем темной, и посадила во дворе на землю, чему
я несказанно обрадовался.
Родственник удалился в храм, и очень скоро к дому подъехали солдаты-греки и спросили
старую Атуа, здесь ли живет верховный жрец Аменемхет. Она сказала, что да, здесь,
пригласила их войти и подала им молока и меда утолить жажду.
Они все выпили, и тогда евнух, который тоже приехал с солдатами, спросил Атуа,
кто там лежит в колыбели, не сын ли Аменемхета, и она ответила: "Да, это его сын",
и принялась рассказывать солдатам, что мальчика ожидает великое будущее, ему предсказали,
что он возвысится над всеми и будет править державой.
Но солдаты-греки захохотали, а один из них схватил младенца и отсек ему голову
мечом, евнух же вытащил печать фараона, чьим именем было совершено злодейство, и
показал ее старой Атуа, велев передать верховному жрецу, что без головы даже царю
править державой затруднительно.
Солдаты вышли во двор, и тут один из них заметил меня и крикнул товарищам: "Эй,
глядите-ка, у этого чумазого плебея куда более аристократический вид, чем у царевича
Гармахиса", солдаты остановились, раздумывая, не прикончить ли заодно и меня, но
им претило убивать детей, и они ушли, унося с собой голову моего молочного брата.
Немного погодя с базара вернулась мать убиенного младенца, и когда она и ее муж
увидели его труп, они бросились на старую Атуа и хотели ее убить, а меня отдать
солдатам фараона. Но тут появился мой отец, ему все рассказали, и он повелел схватить
мою кормилицу и ее мужа и ночью тайно заточить в одну из темниц храма. Больше их
никто никогда не видел.
Как я сейчас скорблю, что волею богов остался жив, а меч фараонова палача казнил
ни в чем не повинное дитя.
Людям было сказано, что я - приемный сын верховного жреца Аменемхета, он усыновил
меня после того, как фараон приказал умертвить его возлюбленного сына Гармахиса.
Глава II,
повествующая о том,
как Гармахис нарушил запрет отца,
как он победил льва
и как старая Атуа рассеяла подозрения
фараонова соглядатая
После этого Птолемей по прозвищу Флейтист оставил нас в покое и больше не посылал
в Абидос солдат искать ребенка, которому предсказано восшествие на царский престол:
ведь принес же евнух голову моего молочного брата в его мраморный дворец в Александрии
и открыл корзину, чтобы показать ее, когда фараон, упившись кипрским вином, играл
на флейте в окружении своих танцовщиц.
Птолемей захотел рассмотреть голову получше и приказал евнуху поднять ее за волосы
и поднести к нему. Фараон захохотал и ударил ее по щеке сандалией, а одной из девушек
повелел увенчать новоявленного фараона цветами. Сам, же кривляясь, преклонил колено
и стал глумиться над головой несчастного младенца. Но острая на язык девушка не
могла вынести такого святотатства и сказала Птолемею - я обо всем этом узнал через
много лет, - что он поступил правильно, преклонив колено, ибо это дитя - истинный
фараон, величайший из всех царивших когда-либо фараонов, и имя его - Осирис, а трон
его - в царстве мертвых, Аменти.
Услыхав эту отповедь, Птолемей Флейтист затрясся от страха, ибо совершил много
зла и безумно страшился предстать пред судьями Аменти. Ответ девушки был, несомненно,
дурным предзнаменованием, и он приказал казнить дерзкую - пусть отныне служит тому
владыке, чье имя она только что произнесла. Прогнал всех остальных девиц и больше
не играл, взял флейту в руки только утром, когда снова напился. Жители Александрии
сочинили об этом эпизоде песню, ее и по сей день народ распевает на улицах.
Вот два первых куплета:
Птолемей Флейтист -
Знаменитый музыкант,
Мир не знал еще такого:
Флейту сделали ему
Чудища из царства смерти -
Над убитыми играть.
Сладкозвучна его флейта
Как ночных лягушек пенье,
В смрадных заводях Аменти
Жабы заждались его.
Из болот зловонных жижу
В кубки налили Флейтисту.
Летел год за годом, но я был еще слишком мал и не ведал, какие события потрясают
Египет; не буду описывать их сейчас, ибо слишком краток срок, отпущенный мне судьбой,
расскажу лишь о тех, в которых принимал участие я сам.
Итак, я рос, а мой отец и мои наставники открывали мне знания, в которые наш
народ был посвящен с глубокой древности, и рассказывали о наших богах то, что доступно
разумению ребенка. Я был высок и крепок и хорош собой, волосы черные, как у богини
Нут, глаза голубые, как лотосы, а кожа белая, как алебастровые изваяния в святилищах.
Я не опасаюсь, что меня укорят в тщеславии, ибо давно утратил то, что красило меня
когда-то. А как я был силен! Никто из моих сверстников в Абидосе не мог победить
меня в борьбе, никто так искусно не владел копьем и пращой. И я страстно мечтал
убить на охоте льва, однако тот, кого я называл отцом, запретил мне и думать об
охоте, ибо жизнь моя слишком драгоценна и рисковать ею так бездумно - непростительное
преступление. Я почтительно склонился перед ним и попросил объяснить, что означают
его слова, но старый жрец лишь нахмурился и ответствовал, что боги откроют мне их
смысл, когда исполнятся сроки. Я не стал более настаивать и ушел, но в душе у меня
кипел гнев, потому что один юноша в Абидосе убил со своими товарищами льва, который
напал на стадо его отца, и вот этот юноша, завидуя моей красоте и силе, стал всем
внушать, что я трус, хоть и скрываю это, потому что на охоте убиваю из пращи только
шакалов и антилоп. А мне как раз исполнилось шестнадцать лет, и я считал себя взрослым
- настоящим мужчиной.
И случиться же такому совпадению, что когда я в горькой обиде шел от верховного
жреца, мне повстречался этот самый юноша, окликнул меня и стал с издевкой рассказывать,
будто узнал от окрестных крестьян, что в тридцати стадиях от Абидоса, возле канала,
который проходит мимо храма, живет в прибрежных зарослях огромный лев. И, продолжая
насмехаться надо мной, предложил пойти с ним и помочь ему убить льва, но если мне
милее общество старух, которые без конца завивают и расчесывают мне волосы, тогда,
конечно, он справится со зверем и без меня. Я вскипел от оскорбления и чуть не бросился
на него с кулаками, однако же сдержал себя и, забыв о запрете отца, ответил: что
ж, я составлю ему компанию, если он решится пойти на льва один, и пусть он сам удостоверится,
трус я или нет.
В одиночку у нас на львов не охотятся, это все знают, обычно собираются пять-шесть
мужчин и насмешник сразу же отказался, так что настал мой черед издеваться над ним.
Он не выдержал и побежал домой за луком и стрелами, захватил также острый нож. А
я взял свое копье - тяжелое, с древком из тернового дерева и серебряной фигурной
рукояткой, чтобы не выскальзывало из рук, и мы вдвоем направились к логову льва,
шагали рядом и молчали. Когда мы наконец пришли к тому месту, о котором он говорил,
солнце стояло уже довольно низко; нам не потребовалось долго искать следы льва,
мы сразу же увидели их на берегу канала в глине, они вели в густые заросли тростника.
- Ну что, хвастун, - спросил я, - ты пойдешь по следу впереди или я? - И шагнул
вперед, показывая, что хочу идти первым.
- Нет, нет, ты с ума сошел! - закричал он. - Зверь прыгнет на тебя и разорвет.
Мы вот как сделаем. Я сейчас начну стрелять в заросли. Может, он спит, и стрелы
разбудят его. - И он наугад послал в густой тростник стрелу.
Как это случилось - не знаю, но только стрела попала прямо в спящего льва, он
желтой молнией сверкнул средь тростников и встал прямо перед нами - грива дыбом,
глаза горят, в боку трепещет стрела. Лев издал такой яростный рык, что, казалось,
земля содрогнулась.
- Стреляй! - крикнул я своему спутнику. - Скорей, он сейчас прыгнет!
Но мужество оставило задиру, у него даже челюсть отвисла от страха, пальцы разжались,
и лук упал на землю; он с диким воплем кинулся наутек, оставив меня лицом к лицу
со львом. Я стоял и ждал смерти, ибо хотя я окаменел от испуга, у меня и в мыслях
не мелькнуло бежать, а лев вдруг припал к земле и гигантским прыжком перемахнул
через меня, даже не задел, - и ведь хоть бы чуть-чуть взял в сторону! Едва коснувшись
земли, он снова прыгнул - прыгнул прямо на спину хвастуну и с такой силой ударил
его своей могучей лапой по голове, что снес полчерепа, только мозги брызнули. Задира
упал на землю бездыханный, а лев замер над его телом и зарычал. Я обезумел от ужаса
и, сам не понимая, что делаю, сжал копье и занес, чтобы метнуть. Пока я его заносил,
лев взвился на задние лапы, так что его голова оказалась выше моей, и ринулся на
меня. Все, сейчас он превратит меня в кровавое месиво, но я собрал все свои силы
и вонзил расширяющийся стальной наконечник льву в горло, он отпрянул, ослепленный
болью, и лапа лишь слегка задела меня, оставив неглубокий след когтей. Лев упал
на спину, чуть не насквозь пронзенный моим тяжелым копьем, потом поднялся с воплем
душераздирающей боли и высоко прыгнул в воздух - чуть не в два человеческих роста,
колотя по копью передними лапами. Снова прыгнул и снова упал на спину - ужасное,
непереносимое зрелище. Кровь хлестала из раны багровой струей, зверь с каждым мигом
слабел, он уже не мог подняться, вопль перешел в мычанье, в жалобный стон... по
телу прошла судорога - он умер. Теперь мне нечего было бояться, но я не мог шевельнуться
от страха, меня начала бить дрожь - ведь я же был еще совсем зеленый юнец.
Я в оцепенении глядел на труп несчастного, который дразнил меня трусом, на мертвого
льва, и не заметил, как ко мне подбежала какая-то женщина - это оказалась старая
Атуа, которая когда-то отдала убийцам своего родного внука, чтобы спасти меня, хотя
я до сих пор этого не знал. Она собирала на берегу лекарственные травы, ибо славилась
искусством врачевания; о том, что здесь живет лев, она и слыхом не слыхала, ведь
львы очень редко появляются там, где люди возделывают землю, они в основном обитают
в пустыне и в Ливийских горах, и сейчас она издали увидела, как из зарослей выскочил
лев и как какой-то мужчина его убил. Подбежав, она узнала меня и склонилась передо
мной в почтительном поклоне, потом простерлась ниц, называла венценосным владыкой,
который достоин самых высоких почестей, любимцем богов, избранником Божественной
Триады, мало того - величайшим из фараонов, избавителем Египта!
