- О Гармахис, не говори со мною так жестоко! Твои слова ранят больнее, чем твой
кинжал, и эти раны смертельны, моя смерть будет медленной и нескончаемой агонией.
Послушай, Гармахис! - Она вцепилась в мое платье руками. - Когда ты был недосягаемо
высоко и в твоих руках была огромная власть, ты меня отверг. Не отвергай же меня
сейчас, после того, как Клеопатра отринула тебя, когда ты беден, опозорен и бесприютен!
Ведь я по-прежнему красива и вся моя жизнь - в тебе. Позволь же мне бежать с тобой
и искупить свою вину беззаветной любовью, ибо я буду любить тебя до последнего дыхания.
Может быть, я прошу слишком многого, тогда позволь мне быть твоей сестрой, твоей
служанкой, твоей рабыней, позволь мне просто видеть твое лицо, делить твои тревоги,
беды, прислуживать тебе. Молю тебя, Гармахис, возьми меня с собой, я вынесу все
тяготы, ничто меня не испугает, и только смерть отторгнет меня от тебя. Я верю,
что любовь, которая столкнула меня в бездну и заставила увлечь за собой и тебя,
поможет мне подняться столь же высоко, сколь низко я пала, и ты - ты тоже вознесешься
со мной!
- Ты искушаешь меня, толкая к новым преступлениям? Неужто, Хармиана, ты думаешь,
что в той лачуге, где я буду скрываться от всего света, я смогу день за днем смотреть
на твое красивое лицо и каждый раз, увидев эти губы, думать: это они меня предали?
Нет, так легко искупление не дается! Я знаю, и знаю слишком хорошо: много тяжких
и одиноких дней будет длиться твое покаяние. Быть может, час мести еще наступит,
и ты - кто знает? - доживешь до него и поможешь мне отомстить. Ты должна остаться
при дворе Клеопатры, и, пока ты будешь здесь, я, если останусь жив, найду способ
посылать тебе время от времени весточку. Быть может, когда-нибудь мне снова понадобятся
твои услуги. Так поклянись, что, если это случится, ты не предашь меня во второй
раз.
- Клянусь, Гармахис, о клянусь! Если я хоть в самой малой малости обману твои
надежды, да осудят меня боги на вечные терзания, о которых страшно и помыслить,
- страшнее тех, что разрывают мою грудь сейчас; и я всю жизнь буду ждать вести от
тебя.
- Довольно. Ты не посмеешь нарушить клятву, ибо дважды не предают. Я пойду своим
путем, подчиняясь своей судьбе; у тебя судьба иная, ты будешь следовать ей. Быть
может, нити наших судеб еще переплетутся в том узоре, который ткет жизнь. Хармиана,
не любимая мною, подарившая мне свою любовь и, движимая этой своей страстной любовью,
предавшая и погубившая меня, - прощай!
Ее безумный взгляд впился мне в лицо, она протянула ко мне руки, точно желая
обнять, потом отчаяние сломило ее, она упала на пол.
Я взял мешок с вещами, посох и открыл дверь. Переступая порог, я бросил на нее
последний взгляд. Она лежала, раскинув руки, бледнее своего белого одеяния, темные
волосы рассыпались, прекрасный высокий лоб в пыли.
И я ушел, оставив ее на полу в беспамятстве. Увидел я ее лишь девять долгих лет
спустя.
(На этом кончается второй, самый большой свиток папируса.)
КНИГА ТРЕТЬЯ
МЕСТЬ ГАРМАХИСА
Глава I,
повествующая о том, как Гармахис бежал из Тарса;
как его принесли в жертву морскому богу;
как он жил на острове Кипр;
как вернулся в Абидос
и как умер его отец Аменемхет
Я благополучно спустился по лестнице и оказался во дворе огромного дома. До рассвета
оставался еще час, вокруг никого не было. Угомонились пьяные, танцовщицы перестали
плясать, в городе царила тишина. Я подошел к воротам, и меня окликнул начальник
стражи, который стоял возле них, завернувшись в плащ из грубой ткани.
- Кто идет? - раздался голос Бренна.
- Сирийский купец, мой благородный господин, я привез из Александрии товары придворной
даме царицы, эта дама оказала мне гостеприимство, и вот теперь я возвращаюсь на
свое судно, - ответил я, изменив голос.
- Поздно же развлекаются со своими гостями придворные дамы царицы, - проворчал
Бренн. - Ну да что там, сейчас все веселятся - праздник. Пароль знаешь, господин
лавочник? Если не знаешь, придется возвращаться к своей милой и просить приюта у
нее.
- Пароль - "Антоний", господин мой, и, должен сказать, удачнее слова не придумать.
Много я путешествовал по разным странам, но никогда не видал такого красавца и такого
великого полководца. А ведь мне где только не довелось побывать, мой благородный
господин, и полководцев я встречал немало.
- Верно, пароль - "Антоний". Что ж, Антоний на свой лад неплохой полководец -
когда не пьет и поблизости нет хорошенькой женщины. Я воевал с Антонием - и против
него тоже воевал, так что знаю все его достоинства и слабости. Сейчас ему не до
кого и не до чего, вот так-то, друг!
Беседуя со мной, страж вышагивал взад-вперед. Но сейчас он отступил вправо, пропуская
меня.
- Прощай, Гармахис, иди, не медли! - быстро шепнул Бренн, шагнув ко мне. - Тебе
надо спешить. Вспоминай иногда Бренна, который поставил на кон свою жизнь, чтобы
спасти твою. Прощай, друг, жаль, что мы не уплыли с тобой на север. - И, отвернувшись,
он запел себе под нос какую-то песню.
- Прощай, Бренн, мой верный благородный друг, - шепнул я ему и тут же исчез.
Потом я много раз слышал рассказы о том, какую услугу оказал мне Бренн, когда утром
начался шум и суета, ибо убийцы не могли меня найти, хотя искали повсюду. Так вот,
Бренн поклялся, что через час после полуночи, когда он охранял ворота один, он увидел,
как я появился на крыше, встал на парапет, раскинул плащ, который превратился в
крылья, и медленно улетел на них в небо, а на него от изумления напал столбняк.
Эта история обошла весь двор, и все ей поверили, ибо моя слава чародея была велика;
всех охватило волнение, ибо люди не понимали, что предвещает это знамение. Сказка
эта долетела до Египта и обелила меня в глазах тех, кого я предал, ибо самые невежественные
среди них уверовали, что я действовал не по своей собственной воле, а повинуясь
воле великих богов, которые забрали меня живым на небо. До сих пор народ наш говорит:
"Египет станет свободным, когда к нам вернется Гармахис". Но увы - Гармахис не вернется!
Одна лишь Клеопатра, хотя и сильно испугалась, выдумке Бренна не поверила и послала
судно с вооруженными солдатами на поиски сирийского купца, однако солдаты не нашли
его, о чем я поведаю ниже.
Когда я подошел к галере, о которой мне говорила Хармиана, она уже готовилась
отплыть; я отдал письмо кормчему, он его внимательно прочел, с любопытством оглядел
меня, однако ничего не сказал.
Я поднялся на борт, и мы быстро поплыли вниз по течению. Добрались до устья Кидна,
и никто нас не остановил, хотя нам встретилось довольно много судов, и вот мы в
открытом море, нас несет сильный попутный ветер, который во второй половине дня
разыгрался в шторм. Моряки испугались, хотели повернуть обратно и плыть к устью
Кидна, но в столь бурном море галера им не повиновалась. Шторм бушевал всю ночь,
ветер сорвал мачту, могучие волны швыряли наше судно, точно щепку. Но я сидел, закутавшись
в свой плащ, и ничего не замечал; в конце концов моряки, увидев, что я не чувствую
никакого страха, стали кричать: "Он колдун! Он злой колдун!" - и хотели выбросить
меня за борт, но кормчий воспротивился. К утру ветер начал утихать, но еще до полудня
снова рассвирепел. В четвертом часу пополудни впереди показался остров Кипр, та
его скалистая гряда Динарет, где есть гора Олимп, и нас понесло туда. Когда матросы
увидели грозные скалы, о которые разбивались взбешенные волны, они снова испугались
и стали вопить от ужаса. А я сидел все такой же безучастный, и они закричали, что
я злой колдун, тут никаких сомнений быть не может, надо бросить меня в море, чтобы
умилостивить морских богов. На этот раз капитан понял, что не сможет защитить меня,
и не стал с ними спорить. И вот моряки подступили ко мне, а я лишь встал и с презрением
проговорил: "Хотите бросить меня в море? Бросайте. Но если бросите, вас ждет гибель".
Мне и в самом деле было все равно. Я не хотел жить. Я жаждал смерти, хоть и боялся
предстать перед моей небесной матерью Исидой. Но этот мучительный страх растворился
в душевной опустошенности и в горечи сознания, что мне выпал столь тяжкий жребий;
и когда эти разъяренные звери схватили меня, раскачали и швырнули в кипящие волны,
я лишь начал молиться Исиде, готовясь предстать перед ней. Но судьбе было не угодно,
чтобы я погиб: вынырнув на поверхность, я увидел неподалеку бревно, подплыл к нему
и обхватил руками. В это время накатила огромная волна, подняла меня на бревне -
а я, нужно сказать, еще в детстве научился плавать на Ниле и искусно управлялся
с бревнами, - и пронесла мимо галеры, где с искаженными от злобы лицами сгрудились
матросы - глядеть, как я буду тонуть. Когда же они увидели, что я лечу на гребне
волны и проклинаю их, а лицо и руки у меня из темных стали белыми, ибо соленая вода
смыла краску Хармианы, они завизжали от страха и повалились на палубу. Меня несло
к прибрежным скалам, но тут еще одна огромная волна накрыла судно, перевернула вверх
килем и утащила в пучину.
Галера утонула вместе со всеми матросами. Во время этого же шторма утонула и
галера, которую Клеопатра послала на поиски сирийского купца. Следы мои затерялись,
и царица, без сомнения, поверила, что я погиб.
А я плыл к берегу. Выл ветер, соленые волны больно секли лицо, над головой пронзительно
кричали чайки, но в моем поединке с разбушевавшейся стихией я не сдавался. В душе
не было и тени страха, ее наполнял ликующий восторг - когда в глаза заглянула смерть,
я вдруг почувствовал, что просыпается любовь к жизни. И я стал бороться за свою
жизнь: то делал могучие рывки вперед, то отдавался течению, то взлетал на гребне
волн к нависшим над самым морем тучам, падал в бездонные провалы, и вот наконец
совсем близко встала скалистая гряда, я видел, как пенные валы разбиваются о неколебимые
утесы, я слышал сквозь свист и завывание ветра, как они с глухим гулом обрушиваются
на берег, как стонут огромные камни, которые они тащат за собой в море. Могучая
волна подбросила меня на самый верх, я был словно на троне в гриве ее пены, в пятидесяти
локтях подо мной шипела бездна, на голову падало черное небо! Все, конец! Стихия
вырвала из моих рук бревно, тяжелый мешочек с золотом и мокрая, облепившая тело
одежда потянули меня вниз, и, как я ни сопротивлялся, я стал тонуть.
И вот я под водой, на миг сквозь ее толщу пробился зеленый свет, потом все залила
тьма, и в этой тьме замелькали картины прошлого, одна за другой - вся моя долгая
жизнь предстала предо мной. Потом я стал погружаться в сон, а в ушах звучала песнь
соловья, слышался ласковый плеск летнего моря, раздавался мелодичный торжествующий
смех Клеопатры... но все тише, тише, все дальше.
И снова ко мне вернулась жизнь и с нею ощущение непереносимой боли и мысль, что
я смертельно болен. Я открыл глаза, увидел склонившиеся надо мной участливые лица
и понял, что я в доме, в небольшой комнате.
- Как я здесь оказался? - спросил я слабым голосом.
- Мы думаем, странник, тебя принес к нам Посейдон, - ответил мужской голос на
варварском греческом языке. - Ты лежал на берегу, точно мертвый дельфин, а мы нашли
тебя и принесли в дом; сами мы рыбаки. И тут, у нас, ты лежишь уже давно, ибо твоя
левая нога сломана - видно, волны уж очень сильно швырнули тебя на камни.
Я хотел пошевелить ногой, однако она мне не повиновалась. Да, кость действительно
была сломана ниже колена.
- Кто ты и как твое имя? - спросил бородатый рыбак.
- Я - египетский путешественник, мой корабль утонул во время бури, а зовут меня
Олимпий, - ответил я; мне вспомнилось, что моряки назвали гору, что возвышалась
на острове, Олимпом, и я взял себе это первое попавшееся имя. С тех пор я так его
и ношу.
Здесь, в семье этих простых рыбаков, я прожил почти полгода, платя за их заботы
золотом, которые море выбросило на берег вместе со мной. Кости мои долго не срастались,
а когда срослись, я стал калекой: я некогда такой красивый, сложенный как бог, высокий,
теперь хромал, ибо сломанная нога стала короче здоровой. И даже оправившись от болезни,
я продолжал жить в приютившей меня семье, трудился вместе с ними, ловил рыбу; я
не знал, куда мне идти и что делать, и даже стал подумывать, что, пожалуй, останусь
здесь навсегда, буду ловить рыбу, и так пройдет моя постылая жизнь. Рыбаки относились
ко мне с большой добротой, хотя, как и все, с кем сталкивала меня судьба, боялись
меня, считая, что я - колдун и что меня принесло к ним море. Мои несчастья наложили
на мое лицо такую странную печать, что люди, глядя на него, пугались этой спокойной
застывшей маски - кто знает, что за ней таится, думали все.
Так мирно тянулась моя жизнь на острове, но вот однажды ночью, когда я лежал,
тщетно пытаясь заснуть, меня охватило неодолимое волнение, мне страстно захотелось
еще раз увидеть Сихор. Ниспослали ли мне это желание боги, или оно родилось в моем
собственном сердце, я не знаю. Но голос, который звал меня на родину, был так силен,
что, не дождавшись рассвета, я встал со своей соломенной постели, надел одежду рыбака,
которую носил, и покинул бедный дом, где жил, - мне не хотелось ничего объяснять
этим добрым людям. Я только положил на чисто выскобленную деревянную столешницу
несколько золотых монет, взял горсть муки и написал ею:
"Это дар египтянина Олимпия, который возвратился в море".
И я ушел от них и на третий день добрался до большого города Саламина, который
также стоит на берегу моря. Здесь я поселился в рыбацком квартале и жил там, пока
не узнал, что в Александрию отплывает судно, и тогда я нанялся на это судно моряком;
кормчий, сам уроженец Пафа, охотно меня взял. Мы отплыли и при попутном ветре, который
сопровождал нас, на пятый день прибыли в Александрию - в этот ненавистный мне город,
и я увидел, как сверкают на солнце его золотые купола.
Здесь мне нельзя было оставаться, и я снова нанялся матросом на судно, кормчий
которого за мои труды согласился довезти меня по Нилу до Абидоса. Из разговоров
гребцов я узнал, что Клеопатра вернулась в Александрию и привезла с собой Антония,
что оба они живут в большой роскоши в царском дворце на мысе Лохиас. Гребцы пели
о них песню, работая веслами. Услышал я и о том, как галера, посланная на розыски
вслед судну, на котором уплыл из Тарса сирийский купец, пошла со всей командой ко
дну, а также сказку о царицыном астрономе Гармахисе, который улетел в небо с крыши
дома в Тарсе, где жила царица. Моряки дивились на меня, потому что я трудился изо
всех сил, но не пел вместе с ними непристойных песен о любовниках Клеопатры. Они
тоже начали сторониться меня и с опаской перешептывались. Тогда я понял, что я поистине
проклят и что между мною и всеми людьми лежит непреодолимая пропасть - такого, как
я, нельзя любить.
