На шестой день мы подплыли туда, где в нескольких часах пути находится Абидос,
я сошел на берег - как мне кажется, к великой радости гребцов. Я шагал по дороге,
вьющейся среди тучных полей, встречал людей, которых так хорошо знал с детства,
и сердце разрывалось в моей груди. На мне была простая одежда моряка, я шел, припадая
на левую ногу, и никто меня не узнавал. Когда солнце стало клониться к закату, я
наконец приблизился к гигантским пилонам храмового двора; здесь я вошел в разрушенный
дом напротив ворот и опустился на пол. Зачем я сюда вернулся, что мне делать, думал
я. Точно заблудившийся бык, я все-таки нашел дорогу к дому, туда, где появился на
свет, пришел в родные поля, но что меня здесь ждет? Если мой отец Аменемхет еще
жив, он с презреньем отвернется от меня. Я не смел даже думать о встрече с ним.
Сидел среди обвалившихся стропил и бессмысленно глядел на ворота - а вдруг из двора
храма выйдет кто-то, кого я знаю? Но никто не вышел из ворот, и никто в них не входил,
хотя они были распахнуты настежь; и тогда я увидел, что между каменными плитами,
которыми вымощен двор, пробилась трава - такого еще никогда здесь не бывало. Что
это означает? Неужели храм заброшен? Нет, немыслимо! Разве можно перестать служить
вечным богам в этом святилище, где каждый день, тысячелетие за тысячелетием, совершались
таинства и ритуальные церемонии в их славу? Так что же, значит, отец мой умер? Да,
может быть. Но почему такая мертвая тишина? Где все жрецы, где люди, творящие молитву?
Больше я не мог выносить неизвестности, и, когда диск солнца налился красным,
я крадучись, точно шакал, вошел в открытые ворота, миновал двор и вступил в первый
огромный Зал Колонн и Статуй. Здесь я остановился и стал глядеть по сторонам - ни
души в этом сумрачном святилище, ни звука, не доносится ниоткуда. Сердце мое бешено
колотилось, я вошел во второй огромный зал - Зал Тридцати Шести Колонн, где некогда
я был коронован венцом Верхнего и Нижнего Египта: и здесь тоже ни души, ни звука.
Пугаясь шума собственных шагов, которые таким зловещим эхом отдавались в безмолвии
покинутых святилищ, вошел я в галерею, где на стенах выбиты имена фараонов. Вот
и покой моего отца. Дверной проем по-прежнему задернут тяжелым занавесом; что-то
там, за ним, неужто тоже пустота? Я отвел занавес и неслышно скользнул внутрь. В
своем резном кресле за столом сидел в жреческом одеянии мой отец Аменемхет, его
длинная седая борода покоилась на мраморной столешнице. Он был так неподвижен, что
в голове мелькнула мысль: он умер! Но вот он поднял голову, и я увидел, что глаза
у него белые - он ослеп. Слепой, лицо прозрачное, как у покойника, истаявшее от
старости и горя.
Я стоял как вкопанный и чувствовал, что его невидящие глаза изучают меня. Говорить
я не мог - не смел; мне хотелось убежать и снова где-нибудь спрятаться.
Я уже повернулся и отвел было занавес, но тут услышал низкий голос отца, который
произнес:
- Подойди ко мне, о ты, кто некогда был мне сыном и потом стал предателем. Подойди
ко мне, Гармахис, надежда Кемета, обманувшая его. Ведь это я тебя призвал сюда из
такой дали! И все это время я удерживал в своем теле жизнь, чтобы услышать, как
ты крадешься по этим пустым святилищам, точно вор!
- Ах, отец! - изумленно прошептал я. - Ведь ты слеп, как же ты узнал меня?
- Как я тебя узнал? И это спрашиваешь ты, посвященный в тайны наших древних наук?
Еще бы мне тебя не узнать, когда я сам призвал тебя к себе. Ах, Гармахис, лучше
бы мне никогда тебя не знать! Лучше бы Непостижимый отнял у меня жизнь до того,
как ты отозвался на мой зов и явился из лона богини Нут, чтобы стать моим проклятьем
и позором и отнять последнюю надежду у Кемета!
- О, не говори так, отец! - простонал я. - Разве я и без того не раздавлен бременем,
которое несу? Разве самого меня не предали и не отвергли, как прокаженного? Пощади
меня, отец!
- Пощадить тебя? Тебя, который сам никого не пощадил? Разве ты пощадил благородного
Сепа, который умер от пыток в руках палачей?
- Нет, нет, неправда, быть того не может! - воскликнул я.
- Увы, предатель, правда! Он умер в нечеловеческих муках и до последнего дыхания
твердил, что ты, его убийца, ни в чем не повинен, что твоя честь осталась незапятнанной!
Пощадить тебя, пожертвовавшего лучшими, храбрейшими, достойнейшими гражданами Кемета
ради объятий блудницы! Как ты думаешь, Гармахис, надрываясь в подземельях рудников,
в пустыне, этот цвет нашей несчастной страны пощадил бы тебя? Пощадить тебя, из-за
которого этот великий священный храм Абидоса разграблен, земли его отняты, жрецы
изгнаны, лишь я один, древний старик, оплакиваю здесь его гибель, - пощадить тебя,
осыпавшего сокровищами Менкаура сувою любовницу, предавшего себя, свою Отчизну,
свое высокое происхождение и своих богов! Нет, у меня нет жалости к тебе: я проклинаю
тебя, плод моих чресел! Да будет жизнь твоя наполнена сознанием вечного несмываемого
позора! Да будет смерть твоя нескончаемой агонией и да ввергнут тебя после нее великие
боги в терзания преисподней! Где ты? Да, я ослеп от слез, когда узнал о преступлениях,
которые ты совершил, хотя все близкие старались от меня их скрыть. Отступник, выродок,
изменник, я хочу подойти к тебе и плюнуть тебе в лицо. - И он поднялся с кресла
и медленно двинулся в мою сторону, рассекая воздух своим жезлом - живое олицетворение
гнева. Он шел неверными шагами, вытянув вперед руки, - невыносимое зрелище, и вдруг
жизнь в нем стала угасать, он вскрикнул и упал на пол, изо рта хлынула темная кровь.
Я бросился к нему, поднял на руки, и он, слабея, прошептал:
- Он был мой сын, чудесный, ясноглазый мальчик, он был наша надежда, наша весна,
а сейчас... сейчас... о, если бы он умер!
Он умолк, потом в горле у него заклокотало.
- Гармахис, - задыхаясь, прошептал он, - это ты?
- Да, отец, я.
- Гармахис, искупи свою вину! Слышишь - искупи! Ты еще можешь отомстить... можешь
заслужить прощение... У меня есть золото, я его спрятал... Атуа... Атуа тебе покажет...
о, какая боль! Прощай!
Он слабо затрепетал в моих руках и умер.
Так я и мой горячо любимый отец, царевич Аменемхет, встретились в этой жизни
в последний раз и в последний раз расстались.
Глава II,
повествующая об отчаянии Гармахиса;
о страшном заклинании, которым он призвал Исиду;
об обещании Исиды; о появлении Атуа и о ее словах,
сказанных Гармахису
Я скорчился на полу, глядя на труп моего отца, который дождался меня и проклял,
- меня, до скончания веков проклятого; в покой вползала и сгущалась вокруг нас темнота,
и надконец мы с мертвым остались в черном беспросветном безмолвии. О, как страшны
были эти часы безнадежного отчаяния! Воображение не может этого представить, слова
бессильны описать. И снова я в неизмеримой глубине моего падения стал думать о смерти.
За поясом у меня был нож, как легко пресечь им страдания и освободить мой дух. Освободить?
Да, чтобы он свободно летел к великим богам принять их великую месть! Увы, увы,
я не смел умереть. Уж лучше жизнь на земле со всеми моими горестями и скорбями,
чем мгновенное погружение в невообразимые ужасы, которые уготованы в мрачном Аменти
всем падшим.
Я катался по полу и плакал жгучими слезами о своей погибшей жизни, о прошлом,
которого не изменить, - плакал, пока не иссякли слезы; но безмолвие не отзывалось
на мое горе, не давало ответа, я слышал лишь эхо собственных рыданий. Ни проблеска
надежды! В моей душе была тьма, более черная, чем темнота покоя: богов я предал,
люди от меня отвернулись. Один на один с леденящим душу величием смерти, я почувствовал,
что меня охватывает ужас. Скорее прочь отсюда! Я поднялся с пола. Но разве я найду
дорогу в этой темноте? Я сразу же заблужусь в галереях, в залах среди колонн. И
куда бежать, ведь мне негде приклонить голову. Я снова скорчился на полу, страх
обручем сдавливал голову, на лбу выступил холодный пот, казалось, я сейчас умру.
И тогда я, в моем смертном отчаянии, стал громко молиться Исиде, к которой уже много,
много дней не смел обращаться.
- О Исида! Небесная мать! - взывал я. - Забудь на краткий миг о своем гневе и
в своем неизреченном милосердии, о ты, которая сама есть милосердие, отвори сердце
свое страданьям того, кто был твоим слугой и сыном, но совершил преступление, и
ты отвратила от него лик своей любви! О ты, великая миродержица, живущая во всем
и во все проницающая, разделяющая всякое горе, положи свое сострадание на чашу весов
и уравновесь им зло, сотворенное мною! Увидь мою печаль, измерь ее; исчисли глубину
моего раскаянья и силу скорби, что изливается потоком из моей души. О ты, державная,
с кем мне было дано встретиться и узреть твой лик, я призываю тебя священным часом,
когда ты явилась мне в Аменти; я призываю тебя великим тайным словом, что ты произнесла.
Снизойди ко мне в своем милосердии и спаси меня; или же слети в гневе и положи конец
мучениям, которые больше невозможно переносить.
И, поднявшись с колен, я воздел к небу руки и громко выкрикнул то страшное заклинание,
произносить которое дозволено лишь в самый тяжкий час, иначе ты умрешь.
И тотчас же богиня отозвалась. В тиши покоя я услышал бряцанье систра, возвещавшего
о появлении Исиды. Потом в дальнем углу слабо засветился как бы изогнутый золотой
рог месяца и внутри рога - маленькое темное облачко, из которого то высовывал свою
голову огненный змей, то прятался в облачке.
Ноги мои подогнулись, когда я увидел богиню, я упал перед нею ниц.
Из облачка послышался тихий нежный голос:
- Гармахис, который был моим слугой и моим сыном, я услышала твою молитву и заклинание,
которое ты осмелился произнести, оно властно вызвать меня из горних миров, когда
его изрекают уста того, с кем я беседовала. Но нас уже не связывают узы единой божественной
любви, Гармахис, ибо ты своим деянием отверг меня. И потому теперь, после того,
как я столь долго не отвечала тебе, я явилась перед тобой, Гармахис, в гневе и,
быть может, даже с жаждой мести, ибо просто так Исида не покидает свою священную
высокую обитель.
- Покарай меня, богиня! - воскликнул я. - Покарай и отдай тем, кто исполнит твою
месть, ибо мне не под силу больше нести бремя моего горя!
- Что ж, если ты не можешь нести бремя своего наказания здесь, на земле, - ответил
печальный голос, - как же ты понесешь неизмеримо более тяжелое бремя, которое возложат
на тебя там, куда ты придешь, покрытый позором и не искупивший вину, - в мое мрачное
царство Смерти, которая есть Жизнь в обличьи нескончаемых перемен? Нет, Гармахис,
я не стану тебя карать, ибо не так уж велик мой гнев за то, что ты осмелился призвать
меня страшным заклинанием: ведь я пришла к тебе. Слушай же меня, Гармахис: не я
возвеличиваю и не я караю, я лишь исполнительница повелений Непостижимого, я лишь
слежу, чтобы достойный был вознагражден, а недостойный понес кару; и если я дарую
милосердие, я дарую его без слов похвалы, и поражаю я тоже без укора. И потому не
буду утяжелять твое бремя гневной речью, хоть ты и виноват в том, что скоро, скоро
госпожа волхвований, великая чарами богиня Исида станет для Египта лишь воспоминанием.
Ты совершил зло, и тяжкое наказание ты за него понесешь, как я тебя и остерегала,
- здесь, в этой земной жизни, и там, в моем царстве Аменти. Но я также говорила
тебе, что есть путь к искуплению, и ты на него уже вступил, я это знаю, но по этому
пути нужно идти, смирив гордыню, и есть горький хлеб раскаяния, пока не исполнятся
сроки твоей судьбы.
- Так, стало быть, благая, нет для меня надежды?
- То, что свершилось, Гармахис, то свершилось, и ничего теперь не изменить. Никогда
уже Кемет не будет свободным, храмы его разрушатся, их засыплют пески пустыни; иные
народы будут завоевывать Кемет и править здесь; в тени его пирамид будут расцветать
и умирать все новые и новые религии, ибо у каждого мира, у каждой эпохи, у каждого
народа свои собственные боги. Вот дерево, что вырастет, Гармахис, из семени зла,
которое посеял ты и те, кто искушал тебя!
- Увы! Я погиб! - воскликнул я.
- Да, ты погиб; но тебе будет дано утешение: ты погубишь ту, что погубила тебя,
- так суждено во имя справедливости, которую творю я. Когда тебе будет явлено знамение,
брось все, иди к Клеопатре и сверши месть, повинуясь моим повелениям, которые ты
прочтешь в своем сердце. А теперь о тебе, Гармахис: ты отринул меня, и потому мы
не встретимся с тобою, как тогда, в Аменти, пока в круговороте Времени с этой земли
не исчезнет последний росток посеянного тобой зла! Но всю эту нескончаемую череду
тысячелетий помни: любовь божественная вечна, она не умирает, хотя порою улетает
в недосягаемые дали. Искупи свое преступление, мой сын, искупи зло, пока еще не
поздно, чтобы в скрытом мглой конце Времен я снова могла принять тебя в свое сияние.
И я, Гармахис, тебе обещаю: пусть даже ты никогда меня не будешь видеть, пусть имя,
под которым ты меня знаешь, станет пустым звуком, неразгаданной тайной для тех,
кто придет на землю после тебя, - и все же я, живущая вечно, я, наблюдавшая, как
зарождаются, цветут и под испепеляющим дыханием Времени рушатся миры, чтобы возникнуть
снова и пройти начертанный им путь, - я пребуду всегда с тобой. Где бы ты ни был,
в каком бы облике ни возродился, - я буду охранять тебя! На самой далекой звезде,
в глубочайших безднах Аменти - в жизни и в смерти, в снах, наяву, в воспоминаниях,
в забвении всего и вся, в странствиях души в потусторонней жизни, во всех перевоплощениях
твоего духа, - я неизменно буду с тобой, если ты искупишь содеянное зло и больше
не забудешь меня; я буду ждать часа твоего очищения. Такова природа Божественной
Любви, которая изливается на тех, кто причастился ее святости и связан с ней священными
узами. Суди же сам, Гармахис: стоило ли отвергать нетленную любовь ради прихоти
смертной женщины? И пока ты не исполнишь все, о чем я тебе говорила, не произноси
больше Великого и Страшного Заклятья, я тебе запрещаю! А теперь, Гармахис, прощай
до встречи в иной жизни!
Последний звук нежного голоса умолк, огненный змей спрятался в сердце облачка.
Облачко выплыло из лунного серпа и растворилось в темноте. Месяц стал бледнеть и
наконец погас. Богиня удалялась, снова донеслось тихое, наводящее ужас бряцанье
систра, потом и оно смолкло.
Я закрыл лицо полой плаща, и хотя рядом со мной лежал холодный труп отца - отца,
который умер, проклиная меня, я почувствовал, как в сердце возвращается надежда,
я знал, что я не вовсе погиб и не отвергнут той, которую я предал и которую по-прежнему
люблю. Усталость сломила меня, я сдался сну.
Когда я проснулся, сквозь отверстие в крыше пробивался серый свет зари. Зловеще
глядели на меня со стен окутанные тенями скульптуры, зловеще было мертвое лицо седобородого
старца - моего отца, воссиявшего в Осирисе. Я содрогнулся, вспомнив все, что произошло,
потом мелькнула мысль - что же мне теперь делать, но отстраненно, словно я думал
не о себе, а о ком-то другом. Я стал подниматься и тут услышал в галерее с именами
фараонов на стенах чьи-то тихие шаркающие шаги.
