- Ах-ха-ха-ах! - бормотал голос, который я сразу узнал, - это была старая Атуа.
- Темно, будто я в жилище смерти! Великие служители богов, которые построили этот
храм, не любили источник жизни - солнце, хоть и поклонялись ему. Где же занавес?
Наконец Атуа его подняла и вошла в покой отца с посохом в одной руке и с корзиной
в другой. На ее лице стало еще больше морщин, в редких волосах почти не было темных
прядей, но в остальном она почти не изменилась. Старуха остановилась у занавеса
и стала вглядываться в сумрак покоя своими зоркими глазами, потому что заря еще
не осветила комнату отца.
- Где же он? - спросила она. - Неужто ушел ночью бродить, слепой, - да не допустит
этого Осирис, славится его имя вечно! Горе мне, горе! И почему я не зашла к нему
вечером? Горе всем нам, великое горе! До чего же мы дожили: верховный жрец великого
и священного храма, по праву рождения правитель Абидоса, остался в своей немощи
один, и только ветхая старуха, которая сама стоит одной ногой в могиле, ухаживает
за ним! О Гармахис, бедный мой, несчастный мальчик, это ты навлек на нас такое горе!..
Великие боги, что это? Неужто он спит на полу? Нет, нет... он умер? Царевич! Божественный
отец! Аменемхет! Проснись, восстань! - И она заковыляла к трупу. - Что с тобой?
Клянусь Осирисом, который спит в своей священной могиле в Абидосе, ты умер? Умер
один, никого не было рядом с тобой поддержать в эту священную минуту, сказать слова
утешения! Ты умер, умер, умер! - И ее горестный вопль полетел к потолку, отскакивая
эхом от украшенных статуями стен.
Тише, перестань кричать! - сказал я, выходя из темноты на свет.
- Ай, кто ты такой?! - крикнула она и выронила из рук корзину. - Злодей, это
ты убил нашего владыку праведности, единственного владыку праведности во всем Египте?
Да падет на тебя извечное проклятье, ибо хотя боги отвернулись от нас в час горького
испытания, но они не оставят преступления безнаказанным и тяжко покарают того, кто
убил их помазанника!
- Посмотри на меня, Атуа, - сказал я.
- А разве я не смотрю? Смотрю и вижу злодея, бродягу, который совершил это великое
зло! Гармахис оказался предателем и сгинул где-то в дальних странах, а ты убил его
божественного отца Аменемхета, и вот теперь я осталась одна на всем белом свете,
у меня нет никого, ни единой души. Я отдала убийцам моего родного внука, пожертвовала
дочерью и зятем ради предателя Гармахиса! Ну что ж, убей и меня, злодей!
Я шагнул к ней, а она, решив, что я хочу ее зарезать, в ужасе закричала:
- Нет, нет, мой господин, пощади меня! Мне восемьдесят шесть лет, клянусь извечными
богами, - когда начнется разлив Нила, мне исполнится восемьдесят шесть лет, и все
же я не хочу умирать, хотя Осирис милостив к тем, кто верно служил им всю жизнь!
Не подходи ко мне, не подходи... На помощь! Помогите!
- Замолчи, глупая! - приказал я. - Неужто ты меня не узнаешь?
- А почему же я должна тебя узнать? Разве мне знакомы все бродяги-моряки, которым
Себек позволяет добывать средства на жизнь, грабя и убивая, пока они не попадут
во власть Сета? А впрочем, погоди... как странно... лицо так изменилось... и этот
шрам... и ты хромаешь... О, это ты, Гармахис! Это ты, любимый мой, родной мой мальчик!
Ты вернулся, мои старые глаза тебя видят, до какого счастья я дожила! Я думала,
ты умер! Позволь же мне обнять тебя! Ах, я забыла: Гармахис - предатель и убийца!
Вот лежит передо мной божественный Аменемхет, принявший смерть от рук отступника
Гармахиса! Ступай прочь! Я не желаю видеть предателей и отцеубийц! Ступай к своей
распутнице! Ты не тот, кого я с такой любовью нянчила и растила!
- Успокойся, Атуа, молю тебя: успокойся! Я не убивал отца, - увы, он умер сам,
умер в моих объятьях!
- Да, конечно: в твоих объятьях и проклиная тебя, я в том уверена, Гармахис!
Ты принес смерть тому, кто дал тебе жизнь! Ах-ха! Долго я живу на свете, и много
выпало на мою долю горя, но такого черного часа еще не было в моей жизни! Никогда
я не любила глядеть на мумию, но лучше бы мне давно усохнуть и покоиться в гробу!
Уходи, молю тебя, уйди с моих глаз!
- Добрая моя старая няня, не упрекай меня! Разве я и без того не довольно вынес
бед?
- Ах, да, да, я и забыла! Так что за преступление ты совершил? Тебя сгубила женщина,
как женщины всегда губили и будут губить мужчин до скончания века. Да еще какая
это была женщина! Ах-ха! Я видела ее, такой красавицы еще на свете не было - злые
боги нарочно сотворили ее людям на погибель! А ты совсем молоденький, да к тому
же жрец, проведший всю жизнь в затворничестве, - от такого воспитания добра не жди,
одна пагуба! Где тебе было устоять против нее? Конечно, ты сразу попался в ее сети,
что тут удивительного. Подойди ко мне, Гармахис, я поцелую тебя! Разве женщина может
осудить мужчину за то, что он потерял голову от любви? Такова уж наша природа, а
Природа знает, что делает, иначе сотворила бы нас другими. С нами здесь случилась
беда похуже, вот это уж беда так беда! Знаешь ли ты, что твоя царица-гречанка отобрала
у храма земли и доходы, разогнала жрецов - всех, кроме нашего божественного Аменемхета,
который теперь лежит здесь мертвый, его она пощадила неведомо почему; мало того:
она запретила служить в этих стенах нашим великим богам. А теперь и Аменемхета не
стало! Скончался наш Амснемхет! Что ж, он вступил в сияние Осириса, и ему там лучше,
ибо жизнь его здесь, на земле, была невыносимым бременем. Слушай же, Гармахис, что
я тебе скажу: он не оставил тебя нищим; как только заговор был обезглавлен, он собрал
все свои богатства, а они немалые, и спрятал их, я покажу тебе тайник, - они по
праву должны перейти к тебе, ведь ты его единственный сын.
- Атуа, не надо говорить мне о богатствах. Куда мне деться, где скрыть свой позор?
- Да, да, ты прав; здесь тебе нельзя оставаться, тебя могут найти, и если найдут,
то ты умрешь страшной смертью - тебя удушат в просмоленном мешке. Не бойся, я тебя
спрячу, а после погребальных церемоний и плача по божественному Аменемхету мы тайно
уедем отсюда и будем жить вдали от людских глаз, пока эти несчастья не забудутся.
Ах-ха! Печален мир, в котором мы живем, и бед в нем не счесть, как жуков в нильском
иле. Идем же, Гармахис, идем!
Глава III,
повествующая о жизни того,
кто стал известен всем под именем
ученого затворника Олимпия,
в усыпальнице арфистов гробницы
Рамсеса близ Тапе;
о вести, что прислала ему Хармиана;
о советах, которые он давал Клеопатре;
и о возвращении Олимпия в Александрию
И вот что произошло потом. Восемьдесят дней прятала меня старая Атуа, пока искуснейшие
из бальзамировщиков готовили труп моего отца, царевича Аменемхета, к погребению.
И когда наконец все предписанные законом обряды были соблюдены, я тайно выбрался
из своего убежища и совершил приношения духу моего отца, возложил ему на грудь венок
из лотосов и в великой скорби удалился. А назавтра я увидел с того места, где лежал,
затаившись, как собрались жрецы храма Осириса и святилища Исиды, как медленно двинулась
печальная процессия к священному озеру, неся расписанный цветными красками гроб
отца, как опустили его в солнечную ладью с навесом. Жрецы совершили символический
ритуал суда над мертвым и провозгласили отца справедливейшим и достойнейшим среди
людей, потом понесли его в глубокую усыпальницу, вырубленную в скалах неподелку
от могилы всеблагого Осириса, чтобы положить рядом с моей матерью, которая уже много
лет покоилась там, - надеюсь, что и я, невзирая на все свершенное мной зло, скоро
тоже упокоюсь рядом с ними. И когда отца похоронили и запечатали вход в глубокую
гробницу, мы с Атуа извлекли из тайника сокровища отца, надежно их укрыли, я переоделся
паломником и вместе со старой Атуа поплыл по Нилу в Тапе;* там, в этом огромном
городе, мы поселились, и я стал искать место, куда мне будет безопасно удалиться
и жить в уединении.
______________
* Тапе - современные Фивы.
Такое место я наконец нашел. К северу от города возвышаются среди раскаленной
солнцем пустыни бурые крутые скалы, и здесь, в этих безотрадных ущельях, мои предки
- божественные фараоны - приказывали высекать себе в толще скал гробницы, большая
часть которых и по сей день никем на обнаружена, так хитро маскировали вход в них.
Но есть и такие, что были найдены, в них проникли окаянные персы и просто воры,
которые искали спрятанные сокровища. И вот однажды ночью - ибо я не осмеливался
покинуть свое убежище при свете дня, - когда небо над зубцами скал начало сереть,
я вступил один в эту печальную долину смерти, подобной которой нет больше нигде
на свете, и недолгое время спустя приблизился к входу в гробницу, спрятанному в
складках скал, где, как я потом узнал, был похоронен божественный Рамсес, третий
фараон, носящий это имя, давно вкушающий покой в царстве Осириса. В слабом свете
зари, пробившемся сквозь ход, я увидел, что там, внутри, - просторное помещение
и дальше много разных камер.
Поэтому на следующую ночь я вернулся со светильниками, и со мной пришла моя старая
няня Атуа, которая преданно служила мне всю жизнь с младенчества, когда я, беспомощный
и несмышленый, еще лежал в колыбели. Мы осмотрели величественную гробницу и наконец
вошли в огромный зал, где стоит гранитный саркофаг с мумией божественного Рамсеса,
который много веков почивает в нем; на стенах начертаны мистические знаки; змея,
кусающая себя за хвост, - символ вечности; Ра, покоящийся на скарабее; Нут, рождающая
Ра; иероглифы в виде безголовых человечков и много, много других тайных символов,
которые я легко прочел, ибо принадлежу к числу посвященных. От длинной наклонной
галереи отходит несколько камер с прекрасными настенными росписями. Под полом каждой
камеры могила человека, о котором рассказывается в сценах росписей на стенах - знаменитого
мастера в своем искусстве или ремесле, которым он славил со своими помощниками дом
божественного Рамсеса. На стенах последней камеры, той, что по левую сторону галереи,
если стоять лицом к залу, где саркофаг, росписи особенно хороши, они посвящены двум
слепым арфистам, играющим на своих арфах перед богом Моу; а под плитами пола мирно
спят эти самые арфисты, которым уже не держать в руках арфу на этой земле. И здесь,
в этой печальной обители, где покоятся арфисты, я поселился в обществе мертвых и
прожил восемь долгих лет, неся наказание за совершенные мною преступления и искупая
свою вину. Но Атуа любила свет и потому выбрала себе камеру с изображениями барок,
а эта камера первая по правую сторону галереи, если стоять лицом к усыпальнице с
саркофагом Рамсеса.
Вот как проходила моя жизнь. Через день старая Атуа ходила в город и приносила
воду и еду, необходимую для поддержания жизни, а также жир для светильников. На
закате и на рассвете я выходил на час в ущелье и прогуливался по нему, чтобы сохранить
здоровье и зрение, которого я мог лишиться в кромешной темноте гробницы. Ночью я
поднимался на скалы и наблюдал звезды, все остальное время дня и ночи, когда я не
спал, я проводил в молитвах и в размышлениях, и наконец груз вины, свинцовой глыбой
давившей мое сердце, стал не так тяжек, я снова приблизился к богам, хотя мне не
было дозволено обращаться к моей небесной матери Исиде. Я также обрел много знаний
и мудрости, проникнув в тайны, которые начал постигать еще раньше. От воздержанной
жизни, наполненной молитвами в печальном одиночестве, плоть моя как бы истаяла,
но я научился заглядывать в самое сердце явлений и вещей глазами моего духа, и наконец
меня осенило великое счастье Мудрости, живительное, точно роса.
Скоро по городу распространился слух, что в зловещей Долине Мертвых, уединившись
во мраке гробницы, живет некий великий ученый по имени Олимпий, и ко мне стали приходить
люди и приносить больных, чтобы я их исцелил. Я принялся изучать свойства трав и
растений, в чем меня наставляла Атуа, и с помощью ее науки и заключений, которые
я сделал сам в своих углубленных размышлениях, я достиг больших высот в искусстве
врачевания, и многие больные излечивались. Шло время, слава обо мне достигла других
городов Египта, люди, говорили, что я не только великий ученый, но и чародей, ибо
беседую в своей гробнице с духами умерших. И я действительно с ними беседовал, но
об этом мне не позволено рассказывать. И вот немного времени спустя Атуа перестала
ходить в город за водой и пищей, все это приносили нам теперь люди, и даже гораздо
больше, чем нам было нужно, ибо я не брал платы за лечение. Сначала, опасаясь, что
кто-то узнает в отшельнике Олимпии пропавшего Гармахиса, я принимал посетителей
лишь в темной камере гробницы. Но потом, когда я узнал, что молва разнесла по всему
Египту весть о гибели Гармахиса, я стал выходить на свет и, сидя у входа в гробницу,
оказывал помощь больным, а также составлял для знатных и богатых жителей гороскопы.
Слава моя меж тем все росла, ко мне стали приезжать люди из Мемфиса и Александрии;
от них я узнал, что Антоний оставил Клеопатру и, так как Фульвия умерла, женился
на сестре цезаря Октавии. Много, много разных новостей узнавал я от посещавших меня
людей.
Когда пошел второй год моего затворничества, я послал старую Атуа в Александрию
под видом знахарки, торгующей целебными травами, велел ей разыскать Хармиану и,
если она увидит, что Хармиана хранит верность своим клятвам, поведать ей о том,
где я живу. И Атуа отправилась в Александрию, откуда приплыла через четыре с лишним
месяца, привезя мне пожелания здравия и радости от Хармианы, а также ее дары. Атуа
мне рассказала, как ей удалось добиться встречи с Хармианой и как она, беседуя с
ней, упомянула мое имя и сказала, что я погиб, после чего Хармиана, не в силах сдержать
своего горя, разразилась рыданиями. Тогда старуха, проникнув в ее помыслы и чувства,
ибо была очень умна и обладала великими познаниями человеческой природы, открыла
Хармиане, что Гармахис жив и посылает ей приветствие. Хармиана зарыдала еще громче
- теперь уже от радости, бросилась обнимать старуху, осыпала дарами и просила передать
мне, что верна своей клятве и ждет меня, чтобы свершить месть. Узнав в Александрии
много такого, что другим было неведомо, Атуа вернулась в Тапе.
В том же году ко мне прибыли посланцы Клеопатры с запечатанным посланием и с
богатыми дарами. Я развернул свиток и прочел:
"Клеопатра - Олимпию, ученому египтянину, живущему в Долине Мертвых близ Тапе.
Слава о твоей учености, о мудрый Олимпий, достигла наших ушей. Дай же нам совет,
и если твой совет поможет нам исполнить наше желание, мы осыплем тебя почестями
и богатствами, каких еще не удостаивался никто во всем Египте. Как нам вернуть любовь
благородного Антония, которого околдовала злокозненная Октавия и так долго удерживает
вдали от нас?"
