Я понял, что Хармиана начала действовать и что это она рассказала Клеопатре о
моей великой учености.
Всю ночь я размышлял, призвав на помощь мою мудрость, а утром написал ответ,
который продиктовали мне великие боги, дабы погубить Клеопатру и Антония:
"Египтянин Олимпий - царице Клеопатре.
Отправляйся в Сирию с тем, кто будет послан, дабы доставить тебя туда; Антоний
снова вернется в твои объятия и одарит тебя столь щедро, что ты и в самых дерзких
мечтах такого не можешь представить".
Это письмо я отдал посланцам Клеопатры и велел им поделить между собой посланные
мне Клеопатрой дары.
Они отбыли в великом изумлении.
Клеопатра же ухватилась за мой совет и, повинуясь порывам своей страсти, тотчас
же отправилась в Сирию с Фонтейем Капито, и все случилось, как я ей предсказал.
Она снова опутала Антония своими чарами, и он подарил ей большую часть Киликии,
восточный берег Аравии, земли Иудеи, где добывался бальзам, Финикию, Сирию, богатый
остров Кипр и библиотеку Пергама. Детей же, близнецов, которых Клеопатра после сына
Птолемея родила Антонию, он кощунственно провозгласил "Владыками, детьми владык",
и нарек мальчика Александром Гелиосом, что по-гречески означает солнце, а дочь -
Клеопатрой Селеной, то есть крылатой луной.
Вот как развивались события дальше.
Вернувшись в Александрию, Клеопатра послала мне богатейшие дары, которых я не
принял, и стала умолять меня, мудрейшего ученого Олимпия, переехать жить в ее дворец
в Александрию, но время еще не наступило, и я отказался. Однако и она, и Антоний
постоянно отправляли ко мне посланцев, спрашивая моего совета, и все мои советы
приближали их гибель, все мои пророчества сбывались.
Один долгий год сменялся другим, еще более долгим, и вот я, отшельник Олимпий,
живущий вдали от людей в гробнице, питающийся хлебом и водой, снова возвеличился
в Кемете благодаря великой мудрости, которой осенили меня боги-мстители. Чем искренней
я презирал потребности плоти, чем вдохновенней обращал свой взор к небу, тем большую
глубину и власть обретала моя мудрость.
И вот прошло целых восемь лет. Началась и кончилась война с парфянами, по улицам
Александрии провели во время триумфального шествия пленного царя Большой Армении
Артавасда. Клеопатра побывала на Самосе и в Афинах; повинуясь ей, Антоний выгнал
из своего дома в Риме благородную Октавию, точно опостылевшую наложницу. Он совершил
столько противных здравому смыслу поступков, что добром это уже не могло кончиться.
Да и удивительно ли: властелин мира потерял последние крохи великого дара богов
- разума, он растворился в Клеопатре, как некогда растворялся в ней я. И кончилось
все тем, что Октавиан, как и следовало ожидать, объявил ему войну.
Однажды днем я спал в камере слепых арфистов, в той самой гробнице фараона Рамсеса
близ Тапе, где я по-прежнему жил, и мне во сне явился мой старый отец Аменемхет,
он встал у моего ложа, опираясь на посох, и повелел:
- Смотри внимательно, мой сын.
Я стал всматриваться глазами моего духа и увидел море, скалистый берег и два
флота, сражающиеся друг с другом. На судах одного флота развевались штандарты Октавиана,
на судах другого - штандарты Клеопатры и Антония. Суда Антония и Клеопатры теснили
флот цезаря, он отступал, и победа клонилась на сторону Антония.
Я еще пристальней вгляделся в открывшуюся моим глазам картину. На золотой палубе
галеры сидела Клеопатра и в волнении наблюдала за ходом сражения. Я устремил к ней
свой дух, и она услышала голос мертвого Гармахиса, который оглушил ее:
- Беги, Клеопатра, беги, иль ты погибнешь!
Она с безумным видом оглянулась и снова услышала, как мой дух кричит: "Беги!"
Ее охватил необоримый страх. Она приказала морякам поднять паруса и дать сигнал
всем своим кораблям плыть прочь. Моряки с изумлением, но без особой неохоты повиновались,
и галера поспешно устремилась с поля боя.
Воздух задрожал от оглушительного крика, который сорвался с уст матросов Антония
и Октавиана:
- Клеопатра бежит! Смотрите: Клеопатра бежит!
И я увидел, что флот Антония разбит, что море стало багровым от крови, и вышел
из своего транса.
Миновало несколько дней, и снова мне во сне явился мой отец и так сказал:
- Восстань, мой сын! Час возмездия близок! Ты не напрасно трудился, молитвы твои
услышаны. Боги пожелали, чтобы сердце Клеопатры сковал страх, когда она сидела на
палубе своей галеры во время битвы при мысе Акциум, ей послышался твой голос, который
кричал: "Беги иль ты погибнешь", и она бежала со всеми своими судами. Антоний потерпел
жестокое поражение на море. Ступай к ней и выполни то, что повелят тебе боги.
Утром я проснулся, раздумывая над ночным видением, и двинулся к выходу из гробницы;
там я увидел, что по ущелью ко мне приближаются посланцы Клеопатры и с ними стражник-римлянин.
- Зачем вы тревожите меня? - сурово спросил я.
- Мы принесли тебе послание от царицы и от великого Антония, - ответил главный
из них, низко склоняясь передо мной, ибо я внушал всем людям до единого неодолимый
страх. - Царица повелевает тебе явиться в Александрию. Много раз она обращалась
к тебе с такой просьбой, но ты ей всегда отказывал; сейчас она приказывает тебе
плыть в Александрию, и плыть не медля, ибо нуждается в твоем совете.
- А если я скажу "нет", то что ты сделаешь, солдат?
- Я подневольный человек, о мудрый и ученейший Олимпий: мне дан приказ доставить
тебя силой.
Я громко рассмеялся.
- Ты говоришь - силой, глупец? Ко мне нельзя пытаться применить силу, иначе ты
умрешь на месте. Знай, что я не только исцеляю, но и убиваю!
- Молю тебя, прости мою дерзость, - ответил он, сжавшись и побелев. - Я повторил
лишь то, что мне было приказано.
- Да, да, я знаю. Не бойся, я поеду в Александрию.
И в тот же день я туда отправился вместе с моей старенькой Атуа. Исчез я так
же тайно, как явился, и больше никогда уж не возвращался в гробницу божественного
Рамсеса. Я взял с собою все богатства моего отца Аменемхета, ибо не желал, чтобы
меня приняли в Александрии за нищего попрошайку, - пусть все видят, что я богат
и знатен. По дороге я узнал, что во время сражения при Акциуме Антоний действительно
бежал вслед за Клеопатрой, и понял: развязка приближается. Все это и многое другое
я провидел во тьме фараоновой гробницы близ Тапе и силой своего духа воплотил.
И вот я наконец приплыл в Александрию и поселился в доме напротив дворцовых ворот,
который велел снять и приготовить к моему прибытию.
И в первый же вечер, поздно, ко мне пришла Хармиана - Хармиана, которую я не
видел девять долгих лет.
Глава IV,
повествующая о встрече Хармианы с мудрым Олимпием;
об их беседе; о встрече Олимпия с Клеопатрой;
и о поручении, которое дала ему Клеопатра
Одетый в свое темное простое платье, сидел я в кое для приема гостей в доме,
который был должным образом обставлен и убран. Я сидел в резном кресле с ножками
в виде львиных лап и глядел на раскачивающиеся светильники, в которые было добавлено
благовонное масло, на драпировочные ткани с вытканными сценами и рисунками, на драгоценные
сирийские ковры, и среди всей этой роскоши вспоминал усыпальницу слепых арфистов
близ Тапе, где прожил девять долгих лет во мраке и одиночестве, готовясь к этому
часу. Возле двери на ковре свернулась калачиком моя старая Атуа. Волосы у нее побелели,
как соль Мертвого моря, сморщенное лицо стало пергаментным, она была уже древняя
старуха, и эта древняя старуха всю жизнь преданно заботилась обо мне, когда все
остальные отринули меня, и в своей великой любви прощала мои великие преступления.
Девять лет прошло! Девять нескончаемо долгих лет! Опять я, в предначертанном круге
развития, явился, пройдя искус и затворничество, чтобы принести смерть Клеопатре;
и в этот, второй раз игру выиграю я.
Но как изменились обстоятельства! Я уже не герой разыгрывающейся драмы, мне отведена
более скромная роль: я лишь меч в руках правосудия; погибла надежда освободить Египет
и возродить его великим и могучим. Обречен Кемет, обречен и я, Гармахис. В бурном
натиске событий и лет погребен и предан забвению великий заговор, который созидался
ради меня, даже память о нем подернулась пеплом. Над историей моего древнего народа
скоро опустится черный полог ночи; сами его боги готовятся покинуть нас; я уже мысленно
слышу торжествующий крик римского орла, летящего над дальними брегами Сихора.
Я все-таки заставил себя отстранить эти безотрадные мысли и попросил Атуа найти
и принести мне зеркало, мне хотелось посмотреть, каким я стал.
И вот что я увидел в зеркале: бритая голова, худое бледное до желтизны лицо,
которое никогда не улыбалось; огромные глаза, выцветшие от многолетнего созерцания
темноты, пустые, точно провалы глазниц черепа; длинная борода с сильной проседью;
тело, иссохшее от долгого поста, горя и молитвы; тонкие руки в переплетении голубых
вен, дрожащие, точно лист на ветру; согбенные плечи; я даже стал ниже ростом. Да,
время и печаль поистине оставили на мне свой след; я не мог поверить, что это тот
самый царственный Гармахис, который в расцвете своих могучих сил, молодости и красоты
впервые увидел женщину несказанной прелести и попал под обаяние ее чар, принесших
мне гибель. И все же в моей душе горел прежний огонь; я изменился только внешне,
ибо время и горе не властны над бессмертным духом человека. Сменяются времена года,
может улететь Надежда, точно птица, Страсть разбивает крылья о железную клетку Судьбы;
Мечты рассеиваются, точно сотканные из туманов дворцы при восходе солнца; Вера иссякает,
точно бьющий из-под земли родник; Одиночество отрезает нас от людей, точно бескрайние
пески пустыни; Старость подкрадывается к нам, как ночь, нависает над нашей покрытой
позором седой согбенной головой - да, прикованные к колесу Судьбы, мы испытываем
все превратности, которым подвергает нас жизнь: возносимся высоко на вершины, как
цари; низвергаемся во прах, как рабы; то любим, то ненавидим, то утопаем в роскоши,
то влачимся в жалкой нищете. И все равно во всех перипетиях нашей жизни мы остаемся
неизменными, и в этом великое чудо нашей Сущности.
Я с горечью в сердце смотрел на себя в зеркало, и тут в дверь постучали.
- Отопри, Атуа! - сказал я.
Атуа поднялась с ковра и отворила дверь; в комнату вошла женщина в греческой
одежде. Это была Хармиана, такая же красивая, как прежде, но с очень печальным нежным
лицом, в ее опущенных глазах тлел огонь, готовый каждую минуту вспыхнуть.
Она пришла без сопровождающих ее слуг; Атуа молча указала ей на меня и удалилась.
- Старик, отведи меня к ученому Олимпию, - сказала Хармиана, обращаясь ко мне.
- Меня прислала царица.
Я встал и, подняв голову, посмотрел на нее.
Глаза ее широко раскрылись, она негромко вскрикнула.
- Нет, нет, не может быть, - прошептала она, обводя взглядом комнату, - неужели
ты... - Голос ее пресекся.
- ...тот самый Гармахис, которого когда-то полюбило твое неразумное сердце, о
Хармиана? Да, тот, кого ты видишь, прекраснейшая из женщин, и есть Гармахис. Но
Гармахис, которого ты любила, умер; остался великий своей ученостью египтянин Олимпий,
и он ждет, что ты ему скажешь.
- Молчи! - воскликнула она. - О прошлом скажу совсем немного, а потом... потом
оставим его в покое. Плохо же ты, Гармахис, при всей своей учености и мудрости,
знаешь, как велика преданность женского сердца, если поверил, что оно способно разлюбить,
когда изменилась внешность любимого: даже самые страшные перемены, которым подвергает
его смерть, бессильны убить любовь. Знай же, о ученый врач, что я принадлежу к тем
женщинам, которые, полюбив однажды, любят до последнего дыхания, а если их любовь
не встречает ответа, уносят свою девственность в могилу.
Она умолкла, и я лишь склонил перед ней голову, ибо ничего не мог сказать в ответ.
Но хотя я молчал, хотя безумная страсть этой женщины погубила меня, признаюсь: я
втайне был благодарен ей - ведь ее влюбленно домогались все до единого мужчины этого
бесстыдного двора, а она столько нескончаемо долгих лет хранила верность изгою,
который не любил ее, и когда этот жалкий, сломленный раб Судьбы вернулся в столь
непривлекательном обличьи, он был все так же дорог ее сердцу. Найдется ли на свете
мужчина, который не оценит этот редкий и прекрасный дар, единственное сокровище,
которое не купишь и не продашь за золото - истинную любовь женщины?
- Я благодарна тебе за молчание, - проговорила Хармиана, - ибо не забыла жестоких
слов, которые ты бросил мне в давно прошедшие дни там, в далеком Тарсе, израненное
ими сердце до сих пор болит, оно не выдержит твоего презрения, отравленного одиночеством
столь долгих лет. Не будем больше вспоминать былое. Вот, я вырываю из своей души
эту губительную страсть, - она взглянула на меня и, прижав к груди руки, как бы
оттолкнула что-то прочь от себя, - я вырываю ее, но забыть не смогу никогда! С прошлым
покончено, Гармахис; моя любовь больше не будет тебя тревожить. Я счастлива, что
моим глазам было дано еще раз увидеть тебя до того, как их смежит вечный сон. Ты
помнишь, как я жаждала умереть от твоей столь любимой мною руки, но ты не захотел
меня убить, ты обрек меня жить и собирать горькие плоды моего преступления, ты помнишь,
как проклял меня и предсказал, что я никогда не избавлюсь от видений сотворенного
мной зла и от воспоминаний о тебе, кого я погубила?
- Да, Хармиана, я все помню.
- Поверь, я выпила до дна чашу страданий. О, если бы ты мог заглянуть мне в душу
и прочесть повесть о пытках, которым я подвергалась и которые переносила с улыбкой
на устах, ты понял бы, что я искупила свою вину.
- И все же, Хармиана, молва твердит, что при дворе тебя никто не может затмить,
ты самая могущественная среди царедворцев и пользуешься самой большой любовью. Не
признавался ли сам Октавиан, что объявляет войну не Антонию и даже не его любовнице
Клеопатре, а Хармиане и Ираде?
- Да, Гармахис, а ты хоть раз представил себе, что в это время испытываю я -
я, поклявшаяся тебе страшной клятвой и вынужденная есть хлеб той, кого я так люто
ненавижу, есть ее хлеб и служить ей, хотя она отняла у меня тебя и, играя на струнах
моей ревности, вынудила меня изменить нашему святому делу, покрыть бесславием тебя
и погубить нашу отчизну, наш Кемет! Разве богатства, драгоценности и лесть царевичей
и вельмож способны принести счастье такой женщине, как я, - ах, я завидую нищей
судомойке, ее доля и то легче, чем моя! Я всю ночь не осушаю глаз, а потом настает
утро, и я поднимаюсь, убираю себя и с улыбкой иду выполнять повеления царицы и этого
тупоголового Антония. Да ниспошлют мне великие боги счастье увидеть их обоих мертвыми
- и ее, и его! Тогда я умру спокойно! Тяжка была твоя жизнь, Гармахис, но ты по
крайней мере был свободен, а я - сколько раз завидовала я твоему ненарушаемому покою
в этой мрачной гробнице!
