- Я убедился, Хармиана, что ты верна своим обетам, и это меня радует, ибо час
мести близок.
- Да, я верна своим обетам, более того: все эти годы я тайно трудилась для тебя
- чтобы помочь тебе и наконец-то погубить Клеопатру и ее любовника римлянина. Я
разжигала его страсть и ее ревность, я толкала ее на злодейства, а его на глупости,
и обо всех их поступках по моему указанию доносили цезарю. Слушай же, как обстоят
дела. Ты знаешь, чем кончилось сражение при Акциуме. Туда прибыла Клеопатра со всем
своим флотом, хотя Антоний бурно возражал. Но я, повинуясь твоим наставлениям, стала
со слезами умолять его, чтобы он позволил царице сопровождать его, ибо если он оставит
ее, она умрет от горя; и он, этот ничтожный глупец, поверил мне. И вот она поплыла
с ним и в самый разгар боя, неведомо по какой причине, хотя тебе, Гармахис, эта
причина, быть может, и известна. Клеопатра приказала своим судам повернуть обратно
и, покинув поле боя, поплыла к Пелопоннесу. И к чему это привело! Когда Антоний
увидел, что она бежит, он в своем безумии бросил свои суда и кинулся за ней, так
что его флот был разбит и потоплен, а его огромное войско в Греции, состоящее из
двадцати легионов и двенадцати тысяч конницы, осталось без полководца. Никто бы
не поверил, что Антоний, этот любимец богов, падет так низко. Войско сколько-то
времени ждало, но сегодня вечером военачальник Канидий прибыл с вестью, что легионам
надоело неведение, в котором они пребывали, они решили, что Антоний их бросил, и
все огромное войско перешло на сторону цезаря.
- А где же Антоний?
- Он построил себе жилище на островке в Большой Бухте и назвал его Тимониум,
ибо, подобно Тимону, скорбит о людской неблагодарности, считая, что все его предали.
Там он скрывается в великом смятении духа, и туда к нему ты должен отправиться на
рассвете, так желает царица, - ты излечишь его от его помрачения и вернешь в ее
объятия, ибо он не желает видеть ее и еще не знает всей меры постигших его бед.
Но сначала я должна отвести тебя к Клеопатре, которая желает получить от тебя совет,
и как можно скорее.
- Ну что ж! - Я встал. - Веди меня.
Мы вошли в дворцовые ворота, вот и Алебастровый Зал, я снова стою перед дверью
в покои Клеопатры, и снова Хармиана оставляет меня одного и проскальзывает за занавес
сообщить Клеопатре, что я здесь.
Через минуту она вернулась и сделала мне знак рукой.
- Укрепи свое сердце, - шепнула она, - и не выдай себя, ведь глаза у Клеопатры
очень острые. Входи же!
- О нет, не настолько остры ее глаза, чтобы прозреть в ученом Олимпии юного Гармахиса!
Ты и сама бы не узнала меня, Хармиана, не пожелай я того, - ответил я.
И после этих слов вступил в покой, который так хорошо помнил, и снова услышал
журчанье фонтана, песнь соловья, ласковый плеск летнего моря. Я двинулся вперед
неверным шагом, низко склонив голову, и вот наконец приблизился к ложу Клеопатры
- к тому самому золотому ложу, на котором она сидела в ту ночь, когда я пал ее жертвой.
Я собрался с духом и посмотрел на нее. Передо мной была Клеопатра, ослепительная
как и прежде, но до чего же изменилась она с той ночи, когда я видел ее в последний
раз в Тарсе, в объятиях Антония! Красота ее была по-прежнему подобна драгоценному
наряду, глаза такие же синие и бездонные, как море, лицо пленительно в своем совершенстве
и высшей гармонии черт. И все же это была другая женщина. Время, которое не властно
было отнять у нее дарованные богами чары, наложило на ее лицо печать безмерной усталости
и скорби. Страсть, переполнявшая ее необузданное сердце, оставила свои следы на
лбу, глаза мерцали, точно две печальные звезды.
Я низко поклонился этой царственнейшей женщине, которая когда-то была моей любовницей
и погубила меня, а сейчас даже не узнала.
Она усталым взглядом поглядела на меня и неспешно заговорила своим низким голосом,
который я так хорошо помнил:
- Итак, ты наконец пришел ко мне, врач. Как звать тебя? Олимпий? Это имя вселяет
надежду, ибо теперь, когда египетские боги нас покинули, нам очень нужна помощь
богов Олимпа. Да, ты, без сомнения, ученый, ибо ученость редко сочетается с красотой.
Странно, ты мне кого-то напоминаешь, но вот кого - не могу вспомнить. Скажи, Олимпий,
мы встречались раньше?
- Нет, царица, никогда до этого часа мои глаза не созерцали тебя в телесной оболочке,
- ответил я, изменив голос. - Я прибыл сюда, оставив свою затворническую жизнь,
дабы исполнить твои повеления и излечить тебя от болезней.
- Странно! Даже голос... никак не всплывет в памяти. В телесной оболочке, ты
сказал? Так, может быть, я видела тебя во сне?
- О да, царица: мы встречались с тобою в снах.
- Ты странный человек, и речи твои странны, но люди утверждают, что ты - великий
ученый, и я в это верю, ибо помню, как ты повелел мне ехать к моему возлюбленному
властелину Антонию в Сирию и как твое прорицание исполнилось. Ты чрезвычайно искусен
в составлении гороскопов и в предсказаниях по звездам, в чем наши александрийские
невежды полные профаны. Однажды мне встретился столь же ученый астролог, некий Гармахис,
- она вздохнула, - но он давно умер, - как жаль, что я тоже не умерла! - и я порой
о нем скорблю.
Она умолкла, я опустил голову на грудь и тоже не произносил ни слова.
- Олимпий, растолкуй мне, что со мной случилось. Во время этого ужасного сражения
при Акциуме, в самый разгар боя, когда победа уже начала улыбаться нам, мое сердце
сжал невыносимый страх, глаза застлала темнота, и в ушах раздался голос Гармахиса,
- того самого Гармахиса, который давно умер. "Беги! - кричал Гармахис. - Беги иль
ты погибнешь!" И я бежала. Но мой страх передался Антонию, он бросился следом за
мной, и мы проиграли сражение. Скажи мне, кто из богов сотворил это зло?
- Нет, царица, боги тут не при чем, - ответил я, - разве ты прогневила богов
Египта? Разве ограбила храмы, где им поклоняются? Разве презрела свой долг перед
Египтом? А раз ты не повинна в этих преступлениях, за что же египетским богам наказывать
тебя? Не надо страшится, то был всего лишь плод воображения, ибо твоей нежной душе
невыносимо зрелище кровавой бойни, невыносимо было слышать крики умирающих; что
же до благородного Антония, то он всегда устремляется за тобой, куда бы ты ни последовала.
Когда я начал говорить, Клеопатра побледнела и задрожала, она не спускала с меня
глаз, пытаясь понять, что означают мои слова. Я успокаивал ее, но сам-то знал, что
она бежала, повинуясь воле богов, избравших меня своим мстителем.
- Ученый Олимпий, мой повелитель Антоний болен и вне себя от горя, - сказала
она, не отвечая на мое объяснение. - Точно жалкий беглый раб, прячется он в этой
башне на острове среди моря и никого к себе не допускает, даже меня, перенесшую
из-за него столько мук. И вот что я желаю, чтобы ты исполнил. Завтра, как только
начнет светать, ты и моя придворная дама Хармиана сядете в лодку, подплывете к острову
и попросите стражей впустить вас в башню, объявив, что привезли вести от военачальников
Антония. Он прикажет отворить вам дверь, и тогда ты, Хармиана, должна будешь сообщить
ему горестные вести, что привез Канидий, ибо самого Канидия я не решаюсь к нему
послать. И когда взрыв горя утихнет, прошу тебя, Олимпий, исцели его измученное
тело своими знаменитыми снадобьями, а душу - словами утешения и привези его ко мне,
ведь все еще можно исправить. Если тебе это удастся, я дарую тебе столько богатств,
что и не счесть, ведь я еще царица и могу щедро оплатить услуги тех, кто выполняет
мою волю.
- Не тревожься, о царица, - ответил я, - я выполню все, что ты желаешь, и не
возьму награды, ибо пришел, чтобы служить тебе до самого конца.
Я отдал ей поклон и вышел, а дома попросил Атуа приготовить нужное мне снадобье.
Глава V,
повествующая о том,
как Антоний был привезен из Тимониума к Клеопатре;
о пире Клеопатры; и о том, какой смертью умер
управитель Клеопатры Евдосий
Еще не рассвело, а Харамиана уже опять пришла ко мне, и мы с ней спустились к
тайной дворцовой пристани. Там мы сели в лодку и поплыли к скалистому острову, на
котором возвышается Тимониум - небольшая круглая башня с куполом, хорошо укрепленная.
Мы высадились на острове, подошли к двери башни и постучали, но никто не отозвался,
и мы постучали еще раз, после чего в двери открылось забранное решеткой оконце,
в него выглянул старый евнух и грубо спросил, что нам здесь надо.
- Нам нужен благородный Антоний, - ответила Хармиана.
- А вы ему не нужны, ибо мой хозяин, благородный Антоний, не желает видеть никого
- ни мужчин, ни женщин.
- Но нас он допустит к себе, мы привезли ему важный новости. Ступай к своему
хозяину и доложи, что здесь госпожа Хармиана с вестями от его военачальников.
Евнух ушел, но скоро вернулся.
- Мой господин Антоний желает знать, дурные это вести или добрые, ибо с дурными
он вас к себе не пустит, слишком их много было за последние дни, с него довольно.
- Одним словом не скажешь - наши вести и добрые, и дурные. Отопри дверь, раб,
я сама буду говорить с твоим хозяином! - И Хармиана просунула через прутья решетки
тяжелый кошелек с золотом.
- Что же с вами делать, - проворчал он, беря кошелек, - времена сейчас тяжелые,
а грядут и того тяжелее; чем кормиться шакалу, когда льва убьют? Добрые вести или
дурные - мне все равно, лишь бы вам удалось выманить благородного Антония из этой
обители стенаний. Ну вот, я отпер дверь, ступайте по этому коридору в столовую.
Мы вошли и оказались в узком коридоре, евнух принялся возиться с запорами и задвижками,
а мы двинулись вперед и наконец оказались перед занавесом. Подняли его и вступили
в сводчатое помещение, тускло освещенное через оконца в потолке. В дальнем углу
этой пустой комнаты лежали друг на друге несколько ковров, и на этом ложе сидел,
скорчившись, мужчина, лицо его было скрыто складками тоги.
- Благороднейший Антоний, - произнесла Хармиана, приближаясь к нему, - открой
свое лицо и выслушай меня, ибо я принесла тебе вести.
Он поднял голову. Его лицо было искажено страданьем; поседевшие взлохмаченные
волосы падали на глаза, из которых глядела пустота, подбородок оброс седой колючей
щетиной. Одежда мятая, грязная, вид жалкий, точно у нищего возле храмовых ворот.
Вот до чего довела любовь Клеопатры блистательного, прославленного Антония, которому
некогда принадлежала половина мира!
- Зачем ты тревожишь меня? - спросил он. - Я хочу умереть здесь в одиночестве.
Кто этот человек, пришедший посмотреть на сломленного опозоренного Антония?
- Благородный Антоний, это Олимпий, знаменитый врач, великий прорицатель судеб,
о котором ты много слышал и которого Клеопатра, неустанно пекущаяся о твоем благе,
хоть ты и безразличен к ее скорби, прислала, чтобы он помог тебе.
- И что же, этот твой врач может исцелить горе, постигшее меня? Его снадобья
вернут мне мои галеры, честь, спокойствие души? Прочь с моих глаз, я не желаю видеть
никаких врачей! Что ты за вести привезла мне? Ну же, скорее! Может быть. Канидий
разбил цезаря? Скажи, что это так, и я подарю тебе царство, клянусь! А если к тому
же погиб Октавиан, ты получишь двадцать тысяч систерций в придачу. Говори же...
нет, молчи! За всю мою жизнь я ничего так не боялся, как слова, которое ты сейчас
произнесешь. Что, колесо Фортуны повернулось и Канидий победил? Ведь верно? Ну,
не томи же меня, это нестерпимо!
- О благородный Антоний, - начала она, - обрати свое сердце в сталь, дабы выслушать
вести, которые я привезла! Канидий в Александрии. Он прибыл издалека и не медлил
в пути, и вот что сообщил нам. Семь долгих дней дожидались легионы, когда прибудет
к ним Антоний и, как в былые времена, поведет в победоносный бой, и никто из твоих
солдат даже слушать не хотел посланников цезаря, которые сманивали их на свою сторону.
Но Антония все не было. И тогда поползли слухи, что Антоний бежал на Тенар, следуя
за Клеопатрой. Первого, кто принес в лагерь это известие, легионеры, пылая негодованием,
избили до смерти. Но слух упорно распространялся, и скоро твои люди перестали сомневаться,
что тот несчастный говорил правду; и тогда, Антоний, центурионы и легаты стали один
за другим переходить на сторону цезаря, а вместе с военачальниками и их солдаты.
Но это еще не все: твои союзники - царь Мавритании Бокх, правитель Киликии Таркондимот,
царь Коммагены Митридат, правитель Фракии Адалл, правитель Пафлагонии Филадельф,
правитель Каппадокии Архелай, иудейский царь Ирод, правитель Галатии Аминт, правитель
Понта Полемон и правитель Аравии Мальх - все до единого бежали либо приказали своим
военачальникам вернуться с войсками домой, и уже сейчас их послы пытаются снискать
расположение сурового цезаря.
- Ну что, ворона в павлиньих перьях, ты кончила каркать или твой зловещий голос
будет еще долго меня терзать? - спросил раздавленный вестями Антоний и отнял от
посеревшего лица дрожащие руки. - Ну продолжай же, скажи, что прекраснейшая в мире
женщина, царица Египта, умерла; что Октавиан высадился у Канопских ворот; что мертвый
Цицерон и с ним все духи Аида кричат о гибели Антония! Да, собери все беды, что
могут поразить великих, которым некогда принадлежал мир, и обрушь их на седую голову
того, кого ты, в своей лицемерной учтивости, по-прежнему изволишь именовать "благородным
Антонием!"
- Я все сказала, о господин мой, больше ничего не будет.
- Да, ты права, не будет ничего! Это конец, конец всему, осталось сделать лишь
последнее движение! - И он, схватив с ложа свой меч, хотел вонзить его себе в сердце,
но я быстрее молнии метнулся к нему и перехватил руку. В мои расчеты не входило,
чтобы он скончался сейчас, ибо умри он, Клеопатра тотчас же заключила бы мир с цезарем,
а цезарь хотел не столько покорить Египет, сколько убить Антония.
- Антоний, ты обезумел, неужто ты стал трусом? - вскричала Хармиана. - Ты хочешь
бежать от своих бед в смерть и возложить все бремя горестей на плечи любящей тебя
женщины - пусть она одна несет за все расплату?
- А почему нет, Хармиана, почему бы нет? Ей не придется долго быть одной. Цезарь
разделит ее одиночество. Октавиан хоть и суров, но любит красивых женщин, а Клеопатра
все еще прекрасна. Ну что ж, Олимпий, ты удержал мою руку и не позволил умереть,
дай же мне в своей великой мудрости совет. Значит, ты считаешь, что я, триумвир,
дважды занимавший пост консула, бывший властелин всех царств Востока, должен сдаться
цезарю и идти пленником во время его триумфального шествия по улицам Рима, того
самого Рима, который столько раз восторженно рукоплескал мне, триумфатору?
