- Проснись! - закричала Хармиана. - Проснитесь, не время спать! Селевк сдал цезарю
Пелузий, цезарь со своими войсками идет на Александрию!
С уст Антония сорвалось проклятье, он вскочил с ложа и стиснул рукой плечо Клеопатры.
- Ты предала меня, клянусь богами! Теперь расплачивайся за свою измену! - Он
выхватил из ножен меч и занес над ней.
- Антоний, опусти свой меч! - взмолилась она. - зачем ты меня винишь в измене,
я ничего не знала! - Она бросилась ему на грудь и, рыдая, крепко обняла. - О повелитель
мой, поверь, я ничего не знала! Возьми жену Селевка и его маленьких детей, которых
я держу под стражей, и отомсти. Антоний, мой Антоний, как можешь ты сомневаться
во мне?
Антоний швырнул меч на мраморный пол, упал на ложе, уткнулся лицом в подушки
и от безысходности застонал.
Зато Хармиана улыбнулась, ибо никто иной, как она тайно посоветовала Селевку,
с которым была в доброй дружбе, сдаться без боя, заверив, что Александрия сопротивляться
не будет. В ту же ночь Клеопатра собрала весь свой огромный запас жемчуга и те изумруды,
что остались от сокровища Менкаура, все золото, эбеновое дерево, слоновую кость,
корицу - несметные, бесценные богатства - и приказала перенести все в гранитный
мавзолей, который, по египетскому обычаю, построила для себя на холме возле храма
богини Исиды. Все эти сокровища она сложила на снопы льна, которые в случае надобности
подожжет - пусть все погибнет в пламени, лишь бы не досталось алчному Октавиану.
И стала после этого ночевать в гробнице без Антония, одна, но день проводила с ним
во дворце.
Недолгое время спустя, когда цезарь со всем своим могучим войском уже переправился
через Канопский рукав Нила и подступал к Александрии, Клеопатра приказала мне явиться
во дворец, и я пришел к ней. Она была в Алебастровом Зале, одетая в свой парадный
церемониальный наряд, ее глаза горели, точно у безумной, с ней были Ирада и Хармиана,
а также ее телохранители; на мраморном полу валялось несколько трупов, один из мужчин
был еще жив.
- Приветствую тебя, Олимпий! - воскликнула она. - Вот зрелище, которое должно
наполнить сердце врача радостью, - одни умерли, другие умирают!
- Что ты делаешь, царица? - в испуге спросил я.
- Ты спрашиваешь, что я делаю? Творю правосудие над этими изменниками и преступниками,
а заодно, Олимпий, знакомлюсь с повадками Смерти. Я приказала дать этим рабам шесть
разных ядов, а потом внимательно наблюдала, как они действуют. Вот этот - она указала
на нубийца, - потерял рассудок, начал тосковать о своих родных пустынях и о матери.
Дурачок, ему представилось, что он опять ребенок, он звал мать и умолял ее прижать
его к своей груди и защитить от тьмы, которая к нему подкрадывается. Грек кричал
и кричал, пока не умер. А вот этот трус лил слезы, молил сжалиться над ним, спасти
от смерти. Египтянин - видишь, он еще жив и стонет, - выпил яд первым, причем мне
клялись, что это самый сильный яд, и представляешь - презренный так пламенно любит
жизнь, что никак не может с ней расстаться! Смотри, он все пытается извергнуть из
себя яд; я дала рабу второй кубок, а ему все мало. Сколько же надо, чтобы его убить,
- бочку? Глупец, глупец, неужто ты не знаешь, что только в смерти мы обретаем покой?
Перестань цепляться за жизнь, тебя ждет отдохновение. - И едва она произнесла эти
слова, несчастный пронзительно вскрикнул и испустил дух.
- Ну вот, наконец-то фарс кончился! - воскликнула она. - Я втолкнула этих рабов
в царство радости через разные ворота. Убрать! - И она хлопнула в ладоши. Но когда
слуги унесли трупы, она приблизилась ко мне и вот что сказала: - Олимпий, ты предсказываешь
нам счастливый исход, но я-то знаю: конец наш близок. Цезарь победит, я и мой повелитель
Антоний обречены. Драма земной жизни сыграна, и я должна покинуть сцену как подобает
царице. Мне надо подготовиться, и потому я испытывала сейчас действие этих ядов
- ведь скоро мне самой придется пережить все те страдания, которым я сегодня подвергла
злосчастных слуг. Эти зелья мне не подходят: одни причиняют слишком мучительную
боль, отторгая душу от тела, другие убивают невыносимо медленно. Но ты искусен в
приготовлении смертельных ядов. Составь же мне такой, чтобы погасил мою жизнь мгновенно
и без боли.
В мое опустошенное горем сердце хлынуло торжество: теперь я знал, что эта обреченная
женщина погибнет от моей руки и что моей рукой свершится правосудие богов.
- Повеление, достойное царицы, о Клеопатра! - ответил я. - Смерть исцелит твои
недуги, а я сделаю тебе вино, ты его выпьешь, и Смерть тотчас же примет тебя в объятья,
точно любящая мать, и уплывет с тобою в море сна, от которого ты никогда уже на
этой земле не пробудишься. О царица, не страшись Смерти: Смерть сулит надежду, и
я уверен, что ты предстанешь пред грозным судом богов безгрешной и с чистым сердцем.
Она содрогнулась.
- А если сердце не вполне чисто, скажи мне, о таинственный Олимпий, что ждет
меня тогда? Но нет, я не боюсь богов! Ведь если карающие боги - мужчины, я сумею
их победить. Я была царица в жизни, останусь ей вовек и после смерти.
В тот миг у дворцовых ворот раздался громкий шум, послышались радостные клики.
- Что там такое? - спросила она, быстро вставая с ложа.
- Победа! Победа! - ширился крик. - Антоний победил!
Она как птица полетела навстречу ему, длинные волосы подхватил ветер. Я устремился
за ней, но так быстро бежать не мог, я миновал тронный зал, дворцовый двор, вон
наконец ворота. В них как раз въезжал Антоний с ликующей улыбкой, в сверкающих римских
доспехах. Увидев Клеопатру, он спрыгнул с коня и, как был, в полном боевом снаряжении,
прижал ее к груди.
- Рассказывай скорее! - воскликнула она. - Ты разбил цезаря?
- Нет, не совсем, моя египтянка, но мы отогнали его конницу к самому лагерю,
а это добрый знак, теперь уж мы не отступим - недаром я люблю пословицу: "Славное
начало - славный конец". Но это еще не все, я вызвал цезаря на поединок, и если
он со мною встретится лицом к лицу с оружием в руках, то мир увидит, кто сильнее
- Антоний или Октавиан.
Его слова потонули в ликующих криках, но в это время мы услышали: "Посланец цезаря!"
Гонец вошел, и низко поклонившись, протянул Антонию письмо, снова отдал поклон
и удалился. Клеопатра выхватила письмо из рук Антония, сорвала шелковый шнурок и
вслух прочла:
- "Цезарь - Антонию.
Приветствую тебя. Вот мой ответ на твой вызов: неужели Антоний не мог придумать
более достойной смерти, чем от меча цезаря? Прощай!"
Больше не раздалось ни одного радостного возгласа.
Настал вечер, Антоний пировал с друзьями, которые сегодня так искренне скорбели
о его поражениях, а завтра им предстояло его предать. Незадолго до полуночи он вышел
к собравшимся перед дворцом военачальникам легионов, конницы и флота, среди которых
был и я.
Они окружили его, а он снял шлем и, озаренный светом луны, торжественно заговорил:
- Друзья, соратники, хранящие мне верность, к вам обращаюсь я! Я столько раз
вас приводил к победе, а завтра вы, может быть, бесславно ляжете навеки в немую
землю. Вот что мы решили: довольно нам плыть по течению войны, мы ринемся навстречу
волнам и вырвем из рук врага венец победителя, а если судьба того не пожелает, пойдем
на дно. Если вы не оставите меня, не предадите свою честь, у вас есть еще надежда
занять места по правую руку от меня в римском Капитолии, и все будут с завистью
взирать на вас. Но если вы сейчас измените мне и Антоний проиграет - проиграете
вместе с ним и вы. Да, много крови прольется в завтрашнем сраженье, но мы столько
раз одерживали верх и над более грозным противником, мы разметали войско за войском,
точно пески пустыни, ни один враг не мог противостоять натиску наших победоносных
легионов, и солнце еще не успевало сесть, а мы уже делили отнятые у царей богатства.
Чего же нам бояться теперь? Да, наши союзники бежали, но ведь наша армия не слабее
цезаревой! И если мы будем биться столь же доблестно, клянусь вам моим словом императора:
завтра вечером я украшу Канопские ворота головами Октавиана и его военачальников!
Да, да, ликуйте! Как я люблю эти воинственные клики, они словно вырываются из
сердец, объединенных преданностью Антонию, разве их сравнишь со звуками фанфар,
которым все равно, в чью славу трубить - Антония ли, Цезаря. Но довольно, друзья,
сейчас поговорим тихо, как над могилой дорогого нам усопшего. Слушайте же: если
Фортуна все-таки отвернется от меня, если солдат Антоний не сможет одолеть напавших
на него и умрет смертью солдата, оставив вас скорбеть о том, кто был всегда вашим
другом, я, по суровому обычаю воинов, сейчас объявлю вам мою волю и завещаю выполнить
ее. Вы знаете, где спрятаны мои сокровища. Возьмите их, любимые друзья, и честно
разделите между собой на память об Антонии. Потом идите к Цезарю и так ему скажите:
"Мертвый Антоний приветствует живого цезаря и во имя прежней дружбы и в память о
тех боях, когда вы с ним сражались рядом, за одно и то же дело, просит проявить
великодушие к тем, кто остался ему верен до конца, и не отнимать его даров".
Я не могу сдержать слез, но вам не подобает плакать. Перестаньте, ведь это слабость,
ведь вы мужчины! Мы все умрем, и смерть была бы счастьем, если бы не обнажала наше
беспощадное одиночество. Прошу вас, позаботьтесь о моих детях, если я погибну, -
ведь может так случиться, что они останутся совсем беспомощны. Все, солдаты, довольно!
Завтра на рассвете мы бросим все наши силы на цезаря на суше и на море. Поклянитесь,
что будете верны мне до последнего!
- Клянемся! - воскликнули они. - Клянемся, благороднейший Антоний!
- Благодарю! Моя звезда еще снова засияет; завтра она поднимется высоко в небе
и, быть может, затмит звезду цезаря. Итак, до утра, прощайте!
Он повернулся и хотел уйти. Но потрясенные военачальники брали его за руку и
целовали, многие плакали, как дети; Антоний тоже не мог совладать со своим горьким
волнением, я видел при свете луны, как по его лицу с резкими складками текут слезы
и падают на могучую грудь.
В сердце у меня зашевелилась тревога. Я хорошо знал, что если эти люди сохранят
преданность Антонию, беда вполне может миновать Клеопатру; и хоть я не питал к Антонию
зла, но он был обречен, он должен погибнуть и увлечь за собой женщину, которая,
подобно ядовитому растению, обвилась вокруг этого гиганта и выпила всю его силу,
задушила в своих объятиях.
И потому, когда Антоний ушел, я остался, лишь отступил в тень и принялся внимательно
изучать лица его военачальников.
- Итак, все решено! - произнес командующий флотом. - Мы все до одного клянемся
стоять за благородного Антония до конца, как бы ни повернулась Судьба!
- Клянемся! И выполним нашу клятву! - подхватили остальные.
- Да, выполните свою клятву! - сказал я, не выходя из тени. - Стойте за благородного
Антония до конца, и всех вас постигнет смерть!
Они кинулись ко мне и в ярости схватили.
- Кто он такой? - вскричал один из них.
- Презренный пес Олимпий! - отвечал другой. - Олимпий, злой волшебник!
- Предатель! - раздался возглас. - Убьем его, пусть сгинут его злые чары! - И
тот, кто это крикнул, выхватил свой меч.
- Да, убей его! Он должен исцелять благородного Антония от недугов, а сам хочет
предать его!
- Остановитесь! - приказал я властно и торжественно. - Не в вашей власти убить
того, кто служит богам. Я не предатель. Я сам останусь здесь, в Александрии, но
вам я говорю: бегите, переходите на сторону цезаря! Я служу Антонию и царице - служу
им со всей верностью и преданностью; но еще более преданно я служу великим богам;
и то, что они мне открыли, благородные господа, ведомо лишь мне. Но я вас посвящу
в божественное откровение: Антоний погибнет, погибнет Клеопатра, победа суждена
цезарю. И потому, благородные воины, я говорю вам, ибо высоко чту вас и преисполнен
жалости к вашим женам, над которыми нависла печальная участь вдов, и к вашим детям,
которые будут проданы в рабство, если останутся сиротами, - я говорю вам: если вы
решили хранить верность Антонию и умереть - умрите; но если вам дорога жизнь - идите
к цезарю! Так определили боги, я лишь передал вам предначертанное ими.
- Боги! Что нам твои боги? - в ярости закричали они. - Перережьте предателю горло,
довольно нам его зловещих предсказаний!
- Пусть явит нам знамение своих богов, иначе ему смерть: я не верю этому колдуну!
- Отойдите прочь, глупцы! - потребовал я. - Освободите мои руки и прочь, подальше
от меня, я покажу вам священное знамение. - И такое было у меня в тот миг лицо,
что они испугались, выпустили меня и отступили на несколько шагов. А я - я воздел
к небу руки и, сосредоточив все силы свой души в едином порыве, устремил их в просторы
вселенной, и вот мой дух встретился там с духом священной матери Исиды. Но я не
произнес Великое Заклинание, ибо мне это было запрещено. И державная владычица миров
и тайн ответила на мой призыв: леденящее кровь безмолвие возвестило, что она летит
к земле. Это страшное безмолвие вязко сгущалось, даже собаки перестали лаять, а
люди в городе замерли, охваченные ужасом. Но вот где-то вдали послышалось тихое
бряцание систр. Сначала оно лишь призрачно овеяло нас, но, приближаясь, стало набирать
силу, мощь, вот самый воздух задрожал от грозных, неведомых земле звуков. Я ничего
не говорил, лишь указал рукой не небо. Там, в вышине, парило окутанное покрывалом
божество, оно медленно плыло к нам в нарастающем громе систр, вот тень его упала
на нас... Божество приблизилось, проплыло мимо и стало удаляться в сторону цезарева
лагеря, музыка замерла вдали, вызвавший благоговейный ужас образ растаял в ночном
небе.
- Это Вакх! - воскликнул кто-то из военачальников. - Вакх покинул Антония, Антоний
обречен!
У всех вырвался вопль ужаса.
Но я-то знал, что это был не римский лжебог Вакх, а наша божественная покровительница
Исида, она сейчас покинула Кемет и, миновав бездну, разделявшую миры, устремилась
в просторы вселенной, где будет жить, забытая людьми. Да, Исиде продолжают еще поклоняться
в Египте, она по-прежнему здесь, на земле, как и во всех других мирах, но наши призывания
к ней безответны. Я закрыл лицо руками и стал молиться, а когда опустил руки и посмотрел
вокруг, увидел, что военачальники Антония ушли и я один.
Глава VII,
повествующая о том, как войско и флот Антония
сдались цезарю у Канопских ворот;
о том, как благородный Антоний умер
и как Гармахис приготовил смертельный яд
На рассвете Антоний приказал своему огромному флоту двинуться против флота цезаря,
а своей многочисленной коннице устремиться на цезареву конницу. Выстроенные в три
линии суда поплыли навстречу судам цезаря, которые уже готовились принять бой. Но
когда два флота сблизились, галеры Антония подняли весла в знак приветствия, присоединились
к галерам цезаря, и оба флота уплыли вместе прочь. В это время из-за Ипподрома показалась
голова конницы Антония, мчавшейся на конницу цезаря, но, встретившись с ней, воины
Антония опустили мечи и перешли в стан цезаря - и они тоже покинули Антония. Антоний
обезумел от ярости, на него было страшно смотреть. Он закричал своим легионам, чтобы
они не смели отступать и ждали боя; и легионы остались на месте. Однако вскоре один
из легатов - тот самый, который вчера вечером хотел убить меня, - попытался незаметно
ускользнуть; но Антоний схватил его, швырнул на землю и, соскочив с коня, выхватил
из ножен меч и хотел убить. Он высоко занес меч, а легат закрыл лицо руками, ожидая
смерти. Но вдруг Антоний опустил свой меч и приказал легату встать.
