- Иди! - сказал он. - Иди к цезарю и благоденствуй! Я любил тебя когда-то. Почему
же из всех бесчисленных предателей я должен убить одного тебя?
Легат поднялся и горестно посмотрел на Антония. Его жег стыд, он с громким криком
сорвал с себя панцирь, вонзил в грудь меч и упал мертвый. Антоний стоял и глядел
на него, но так и не произнес ни слова. А колонны цезаря тем временем подступали
все ближе, и едва они взметнули копья, как легионы Антония бросились бежать. Солдаты
цезаря остановились, провожая их издевательским хохотом; они не устремились им вдогонку,
никто из воинов Антония не был убит.
- Беги, мой повелитель, беги! - вскричал приближенный Антония Эрос, который один
из всего войска остался вместе со мной подле него. - Беги, иначе тебя схватят и
поведут пленником к цезарю!
У Антония вырвался тяжкий стон, он повернул коня и поскакал к городу. Я за ним,
и когда мы въезжали в Канопские ворота, где собралась огромная толпа любопытных,
Антоний сказал мне:
- Теперь оставь меня, Олимпий; езжай к царице и скажи: "Антоний приветствует
Клеопатру, предавшую его! Желает здравствовать и радоваться и прощается навек!"
Я двинулся к мавзолею, Антоний же во весь опор помчался во дворец. У мавзолея
я спешился и постучал в дверь, в окно выглянула Хармиана.
- Впусти меня! - крикнул я, и она отперла засовы.
- Какие новости, Гармахис? - шепотом спросила она.
- Хармиана, конец близок, - ответил я. - Антоний бежал.
- Слава богам! Я истомилась от ожидания.
Клеопатра сидела на своем золотом ложе.
- Скорее, говори! - приказала она.
- Антоний бежал, его войска бежали, цезарь подходит к Александрии. Великий Антоний
приветствует Клеопатру и прощается с ней. Желает здравствовать и радоваться Клеопатре,
предавшей его, и прощается навек.
- Ложь! - крикнула она. - Я не предавала его! Олимпий, скачи к Антонию и передай
ему: "Клеопатра, которая никогда не предавала Антония, приветствует его и прощается
навек. Клеопатра умерла".
И я поехал исполнять ее повеление, ибо все шло как я задумал. Антония я нашел
в Алебастровом Зале, он метался по нему, как тигр в клетке, вскидывал руки к небу;
с ним был один лишь Эрос, ибо все остальные слуги покинули этого гибнущего властелина.
- Мой благородный повелитель Антоний, - проговорил я, - царица Египта прощается
с тобой. Она рассталась с жизнью по своей воле.
- Умерла? Царица умерла? - прошептал он. - Моей египтянки больше нет? И это прекраснейшее
в мире лицо и тело станут добычей червей? О, она была истинная женщина и царица!
Мое сердце разрывается от любви к ней. Неужто в ней больше силы духа, чем во мне,
чья слава некогда гремела по всему свету; неужто я так низко пал, что женщина в
своем царственном величии первой ушла туда, куда я страшусь за ней последовать?
Эрос, ты с детства предан мне, ты помнишь, как я нашел тебя в пустыне, где ты умирал
от голода, как я возвысил тебя, даровал богатства? Теперь спаси меня ты. Возьми
свой меч и пресеки страдания Антония.
- Нет, повелитель, не могу! - воскликнул грек. - Разве у меня поднимется рука
убить богоподобного Антония?
- Ни слова, Эрос, в этот страшный час я вверяю мою судьбу тебе. Повинуйся или
уйди прочь, я останусь один. Предатель, я не желаю больше тебя видеть!
Тогда Эрос выхватил свой меч, а Антоний упал перед ним на колени и, сорвав панцирь,
поднял глаза к небу. Но Эрос крикнул: "Нет, не могу!", вонзил меч в собственное
сердце и рухнул на пол мертвый.
Антоний медленно встал на ноги, не отрывая от него глаз.
- О Эрос, как благородно ты поступил, - тихо произнес он. - Какое величие души,
какой урок ты преподал мне! - Он опустился на колени и поцеловал умершего.
Потом вскочил, вырвал меч из сердца Эроса, вонзил себе в живот и со стоном повалился
на ложе.
- О Олимпий, - воскликнул он, - мне больно, невыносимо больно! Положи конец этой
муке, Олимпий!
Но я не мог его убить, меня переполняла жалость.
И потому я осторожно извлек из него меч, остановил льющуюся кровь, прогнал любопытных,
которые сгрудились у входа в зал смотреть, как будет умирать Антоний, и велел им
бежать в мой дом возле дворцовых ворот и привести Атуа. Атуа тотчас же явилась со
своими травами и снадобьями, возвращающими жизнь. Я дал их Антонию и послал Атуа
к Клеопатре, пусть поспешит на своих старых ногах к ней в мавзолей и расскажет об
Антонии.
Атуа пошла и спустя недолгое время вернулась и сказала нам, что царица еще жива
и просит принести к ней Антония, он должен умереть в ее объятиях. Вместе с Атуа
пришел и Диомед. Когда Антоний услышал весть, что принесла Атуа, силы вернулись
к нему - так страстно он хотел еще раз увидеть Клеопатру. И вот я кликнул рабов
- они выглядывали из-за занавеса и из-за колонн, уж очень им хотелось посмотреть,
как умирает этот великий человек, - и мы бережно понесли Антония к мавзолею.
Но Клеопатра боялась измены и больше не позволяла отпирать дверь; она спустила
из окна веревку, и мы обвязали Антония под мышками. Рыдающая горькими слезами Клеопатра,
Хармиана и гречанка Ирада изо всех сил стали тянуть веревку вверх, а мы поддерживали
умирающего Антония снизу, и вот он наконец поднялся в воздух, из зияющей раны капала
кровь, он хрипло стонал. Дважды он чуть не сорвался на землю. Но Клеопатра удержала
его, ибо любовь и отчаяние удесятерили ее силы, вот он наконец возле окна, вот она
втаскивает его внутрь; все, кто смотрел на это душераздирающее зрелище, давились
слезами и били себя в грудь - все, кроме Хармианы и меня.
Когда Антоний был уже внутри, Хармиана снова спустила веревку и стала держать,
а я поднялся по ней и втянул ее за собой. Антоний лежал на золотом ложе Клеопатры,
а она, вся в слезах, с обнаженной грудью, с разметавшимися в диком беспорядке волосами,
стояла возле него на коленях и страстно целовала, отрываясь на миг, чтобы вытереть
текущую из раны кровь своим одеянием или волосами. Мне стыдно, и все же я признаюсь:
когда я стоял и глядел на нее, во мне проснулась прежняя любовь к ней, мое сердце
чуть не разорвалось от ревности, ибо я был властен убить и его, и ее, но не в моей
власти было убить их любовь.
- О мой Антоний! Мой возлюбленный, мой муж, мой бог! - задыхаясь от рыданий,
шептала она. - Как ты жесток, ты не пожалел меня и решил умереть один, оставить
меня в моем позоре! Но я тотчас же последую за тобой в могилу. Очнись, Антоний мой,
очнись!
Он приподнял голову и попросил вина, в которое я подмешивал снадобье, утишающее
боль, а он страдал невыносимо. Он выпил кубок и попросил Клеопатру лечь рядом с
ним на ложе и обнять его; и она легла и обняла его. Теперь Антоний снова почувствовал
себя мужчиной, он забыл свое бесславие и свою боль и принялся наставлять ее, что
она должна делать, чтобы спасти себя, но она не стала его слушать.
- У нас так мало времени, - прервала она его, - давай же будем говорить о нашей
великой любви, которая длилась так долго и будет длиться бесконечно за чертой Смерти.
Ты помнишь ночь, когда ты в первый раз обнял меня и сказал, что любишь? О, ночь
невыразимого счастья! Если Судьба подарила человеку такую ночь, значит, он не зря
прожил жизнь, пусть даже конец этой жизни так горек!
- Да, моя египтянка, мне ли забыть эту ночь, она всегда со мной, хотя с той ночи
Фортуна отвернулась от меня - я утонул в моей бездонной любви к тебе, прекраснейшая.
О, я все помню! - шептал он. - Помню, как ты в своей безумной прихоти выпила жемчужину
и как потом твой звездочет провозгласил: "Час наступает - час, когда на тебя падет
проклятье Менкаура". Все эти годы его слова преследуют меня, даже сейчас, в эти
последние мгновенья, они звучат в моих ушах.
- Любимый мой, он давно умер, - прошептала она.
- Если он умер, значит, он рядом со мной. Что означали его слова?
- Этот презренный негодяй умер, зачем его вспоминать? О, милый, поцелуй меня,
твое лицо бледнеет. Конец близок.
Он поцеловал ее в губы долгим поцелуем, и до самого последнего мгновения они
то целовались, то лепетали друг другу на ухо слова любви, точно влюбленные новобрачные.
Мое сердце терзала ревность, но я завороженно глядел на них, исполненный неведомым
волнением.
Но вот я увидел, что на его лицо легла печать Смерти. Голова откинулась на ложе.
- Прощай, моя египтянка, прощай! Я умираю...
Клеопатра приподнялась на руках, безумным взглядом впилась в его серое, как пепел,
лицо, дико вскрикнула и упала без чувств.
Но Антоний был еще жив, хотя говорить уже не мог. Я приблизился к нему и, опустившись
на колени, взял вино со снадобьем и поднял, как бы желая дать ему глоток. И в этот
миг я прошептал ему на ухо:
- Антоний, прежде чем полюбить тебя, Клеопатра была моей любовницей. Я - тот
Гармахис, тот астролог, что стоял за твоим ложем в Тарсе. И это я погубил тебя.
Умри, Антоний, на тебя пало проклятье Менкаура!
Он поднял голову и в ужасе уставился мне в лицо. Он не мог вымолвить ни слова,
с уст срывались лишь невнятные звуки, он протянул ко мне дрожащий перст. Потом протяжно
застонал, и дух покинул его тело.
Так я отомстил римлянину Антонию, который был когда-то властелином мира.
Мы привели Клеопатру в чувство, ибо ее время умирать еще не пришло. Получив согласие
цезаря, мы с Атуа поручили Антония заботам самых искусных бальзамировщиков, чтобы
похоронить его по обычаям Египта, накрыли лицо золотой маской, которая в точности
повторяла черты Антония. Я написал на груди мумии поверх пелен его имя и титулы,
на внутренней крышке гроба его имя и имя его отца и нарисовал на ней богиню Нут,
распростершую над мертвым свои охранительные крылья.
Клеопатра повелела с великой пышностью отнести гроб в заранее приготовленную
усыпальницу и опустить в алебастровый саркофаг. Саркофаг этот был необычно больших
размеров, его вытесали для двух гробов, ибо Клеопатра решила упокоиться рядом с
Антонием.
И вот как развивались события дальше. Прошло немного времени, и я узнал о намерениях
цезаря, мне сообщил о них один из приближенных Октавиана, римский патриций Корнелий
Долабелла, который пленился красотой женщины, покоряющей сердца всех, кто хоть раз
взглянул на нее, и пожалел Клеопатру в ее несчастьях. Он попросил меня предупредить
ее - мне, как ее врачу, было позволено выходить из мавзолея, где она жила, и возвращаться
к ней, - что через три дня ее отправят в Рим вместе с оставшимися в живых детьми,
ибо Цезариона Октавиан уже убил, и все они пройдут в цепях по улицам Рима, который
будет приветствовать триумфатора-цезаря. Я сразу же пошел к Клеопатре и увидел,
что она, как и всегда теперь, сидит оцепенело в кресле, и на коленях у нее то платье,
которым она вытирала кровь Антония. Она целыми днями глядела на эти пятна крови.
- Смотри, Олимпий, как они выцвели, - сказала она, поднимая ко мне скорбное лицо
и указывая на бурые разводы, - а он ведь только что умер! Даже благодарность живет
дольше. Какие новости ты мне принес? Дурные, судя по выражению твоих больших темных
глаз - они всегда тревожат меня каким-то смутным воспоминанием, но это воспоминание
вечно ускользает.
- Да, новости дурные, о царица, - ответил я. - Мне сообщил их Долабелла, а Долабелла
узнал от секретаря цезаря. На третий день, считая от нынешнего, цезарь отправляет
тебя, царевичей Птолемея и Александра, а также царевну Клеопатру в Рим, чтобы на
вас глазела римская чернь, когда Октавиан под ее приветственные клики торжественно
проследует к Капитолию, где ты клялась воздвигнуть свой трон.
- Нет, никогда! - вскричала она, вскакивая с кресла. - Никогда я не пойду в цепях
за колесницей цезаря-триумфатора! Что же мне делать? Хармиана, помоги, скажи, есть
ли спасение?
И Хармиана встала перед Клеопатрой, глядя на нее сквозь длинные опущенные ресницы.
- Есть, о царица: ты можешь умереть, - тихо произнесла она.
- Ах да, конечно, как же я забыла, ведь можно умереть! Олимпий, ты приготовил
яд?
- Нет, но если царица пожелает, завтра утром он будет к твоим услугам - яд, действующий
столь быстро и надежно, что выпивших его даже боги не смогут пробудить от сна.
- Ну что ж, готовь его, владыка Смерти.
Я поклонился Клеопатре и покинул мавзолей; и всю ту ночь мы с Атуа трудились,
готовя смертоносный яд. И вот он наконец готов, и Атуа наливает его в хрустальный
фиал и подносит к огню светильника: жидкость прозрачна, как чистейшая вода.
- Ах-ха! Питье, поистине достойное царицы! - пропела она своим пронзительным
хриплым голосом. - Когда Клеопатра поднесет эту прозрачную воду, над которой я столько
колдовала, к своим алым губам и выпьет пятьдесят капель, твоя месть свершится, о
мой Гармахис! Ах, если бы я могла быть там, с тобой, и видеть, как погубившая тебя
погибнет! Ах-ха! Какое сладостное зрелище!
- Месть - это стрела, которая часто поражает того, кто ее выпустил, - ответил
я, вспомнив слова произнесенные Хармианой.
Глава VIII,
повествующая о последнем ужине Клеопатры;
о том, как Хармиана пела ей прощальную песнь;
как Клеопатра выпила смертельный яд;
как Гармахис открыл ей свое имя;
как вызвал перед нею духов из царства Осириса
и о том, как Клеопатра умерла
Утром Клеопатра, получив согласие Октавиана, отправилась в усыпальницу Антония
и долго плакала, сетуя, что боги Египта оставили ее. Поцеловала гроб, осыпала его
цветами лотоса и, вернувшись, погрузилась в бассейн, после чего ее умастили благовониями,
облекли в роскошнейший из ее нарядов, и вместе с Ирадой, Хармианой и со мной она
села ужинать. Во время ужина она вдруг загорелась безудержным весельем - так порою
ярко вспыхивает закатное небо; она опять смеялась, блистательно шутила, как в былые
времена, рассказывала о пирах, которые устраивали они с Антонием. Никогда не была
она столь прекрасной, как в тот последний роковой вечер перед свершением моей мести.
И так случилось, что, вспоминая о пирах, она заговорила о том пире в Тарсе, когда
растворила и выпила жемчужину.
- Как странно, - сказала она, - как странно, что в последние минуты перед смертью
из всех пиров Антоний вспомнил именно этот и повторил слова Гармахиса. Ты помнишь,
Хармиана, того египтянина?
- О да, царица, я его помню, - помедлив, ответила Хармиана.
- А кто был этот Гармахис? - спросил я, ибо мне хотелось знать, хранит ли ее
сердце печаль обо мне.
- Я расскажу тебе. Странная тогда случилась история, но теперь, когда все счеты
с жизнью кончены, ее можно рассказать, ничего не страшась. Этот Гармахис был потомок
древних фараонов Египта по прямой линии, его тайно короновали на царство в Абидосе
и послали сюда, в Александрию, возглавить могучий заговор, который составили египтяне,
желая свергнуть нас, царственных Лагидов. Он приехал, проник во дворец и занял должность
моего астролога, ибо обладал великими познаниями в древнем искусстве магии - как
и ты, Олимпий, - и к тому же был удивительно красив. Он должен был убить меня и
стать фараоном. Да, это был могущественный враг, ибо его поддерживал почти весь
Египет, а у меня сторонников было мало. Но в ту самую ночь, когда ему надлежало
осуществить свой замысел, за несколько минут до его прихода ко мне явилась Хармиана
и рассказала о заговоре, тайна которого открылась ей случайно. Я ничего тебе не
говорила, Хармиана, но очень скоро усомнилась, что ты и в самом деле узнала о заговоре
случайно: клянусь богами, я уверена: ты любила Гармахиса и предала его из мести,
потому что он тебя отверг, и по той же причине потом не захотела стать женой и матерью,
а это противно природе женщины. Признайся, Хармиана, я угадала? Сейчас, когда в
глаза нам глядит Смерть, можно признаваться во всем без боязни.
