Хармиана задрожала.
- Да, это правда, о царица; я тоже принадлежала к заговорщикам, и когда Гармахис
отверг мою любовь, я предала его; из-за моей великой любви к нему я осталась на
всю жизнь одна. - Она взглянула на меня, встретилась со мною взглядом и смиренно
опустила ресницы.
- Ага, я не ошиблась. Кто поймет сердце женщины? Не думаю, однако, что твой Гармахис
был благодарен тебе за твою любовь. А ты, что скажешь ты, Олимпий? Ах, Хармиана,
Хармиана, значит, и ты оказалась предательницей. Поистине, монархов на каждом шагу
подстерегает измена. Но я прощаю тебя, ибо с тех пор ты служила мне верно и преданно.
Но мы отвлеклись от Гармахиса. Убить его я не посмела - боялась, что огромная
армия его сторонников в ярости поднимется против меня и сбросит с трона. Но события
приняли неожиданный оборот. Нужно сказать, что, хотя Гармахис готовился меня убить,
он, сам того не понимая, полюбил меня, а я довольно скоро об этом догадалась. Конечно,
я с самого начала постаралась завоевать его, ведь он был так хорош собой и образован;
а если Клеопатра захотела, чтобы ее полюбили, ни одно мужское сердце не могло перед
ней устоять. И потому когда он пришел ко мне с кинжалом в складках своего одеяния,
чтобы убить, я пустила в ход все свои чары обольщения, желая отнять у него волю,
и кто усомнится, что в этом поединке женщина победила мужчину? О, забыть ли мне
взгляд, каким глядел на меня этот поверженный царевич, этот нарушивший священные
обеты жрец, этот утративший свою законную корону фараон, когда я дала ему маковый
отвар и он беспомощно проваливался в сон, который навеки отнимал у него честь и
славу! Однако я увлеклась Гармахисом, хотя любовью это чувство не назовешь, но потом
он мне наскучил - уж очень он был учен и мрачен, больная совесть и вина мешали ему
предаваться веселью. А он - он любил меня, поистине забыв обо всем на свете, тянулся
ко мне, как пьяница к вину, которое его губит. В надежде, что я стану его супругой,
он открыл мне тайну сокровища, спрятанного в пирамиде Менкаура, ибо в то время мне
были необходимы средства, и мы вместе с ним спустились в ужасную гробницу и извлекли
сокровище из груди мертвого фараона. Смотрите, вот этот изумруд тоже лежал там!
- И она указала на огромного скарабея, которого извлекла из груди божественного
Менкаура. - И вот я, испугавшись тех страшных слов, которые были начертаны в усыпальнице,
и чудовища, которое мы видели в гробнице, - ах, почему это омерзительное воспоминание
явилось мне сейчас? - а также из политических соображений, ибо мне хотелось завоевать
любовь Египта, решила стать супругой Гармахиса и объявить всему миру, что он - истинный
законный потомок фараонов и коронованный на царство фараон, а потом с его помощью
защищать Египет от Рима. Ведь как раз в то время Деллий привез мне от Антония послание,
в котором триумвир требовал, чтобы я явилась к нему на суд, и после долгих размышлений
решила объявить Антонию войну. Но как раз когда служанки убирали меня для выхода
в тронный зал, где я должна была дать ответ Деллию, явилась Хармиана, и я ей все
рассказала, ибо хотела знать, что она думает о моем решении. Ты и представить себе
не можешь, Олимпий, какая великая сила - ревность: с помощью этого крошечного клина
можно расщепить могучее древо империи, этот тайный молот выковывает судьбы монархов!
Как, мужчина, которого Хармиана любит, станет моим мужем?! Станет мужем женщины,
которую он сам так самозабвенно любит? Этого Хармиана допустить не могла, попробуй
опровергнуть мои слова, Хармиана, тебе это не удастся, ибо теперь я знаю все! И
потому она принялась убеждать меня тончайшими, изощреннейшими доводами, что брак
с Гармахисом был бы величайшей ошибкой и что мне следует плыть к Антонию, и сейчас,
когда жить мне осталось какой-нибудь час, я признаюсь тебе, Хармиана: я бесконечно
благодарна тебе за твой совет. Я и сама сомневалась, а ее слова окончательно склонили
чашу весов в пользу Антония - я поплыла к нему. И чем все кончилось, что породила
злая ревность красавицы Хармианы и страсть мужчины, который был послушен мне, как
струны арфы пальцам музыканта? Октавиан захватил Александрию; Антоний потерял свои
владения, свою былую славу и умер; и я сегодня ночью тоже умру! Ах, Хармиана, Хармиана,
за многое тебе придется держать ответ - ведь ты изменила ход истории. И все-таки
даже сейчас, в эти последние минуты, я повторю: какое счастье, что все случилось
так, а не иначе!
Она умолкла и закрыла глаза рукой; я поднял взгляд и увидел, что по щеке Хармианы
медленно катится огромная слеза.
- А что ж Гармахис? - спросил я. - Где он сейчас, моя царица?
- Где он сейчас? Увы, в Аменти - наверно, искупает свою вину перед Исидой. В
Тарсе я увидела Антония и полюбила его, и с этого мгновения мне стал ненавистен
египтянин, я даже видеть его не могла без отвращения и поклялась убить - это лучший
способ избавиться от опостылевшего любовника. А он, воспламененный ревностью, предрек
мне гибель во время пира, когда я выпила жемчужину; и тогда я решила подослать к
нему убийц в ту же ночь, но опоздала - он успел бежать.
- Куда же он бежал?
- Того не знаю. Бренн - он был начальником дворцовой стражи и всего год назад
уехал к своим соплеменникам на север - так вот, Бренн клялся, что собственными глазами
видел, как Гармахис улетел в небо; но я не верю Бренну: мне кажется, он питал к
Гармахису дружбу. Гармахис бежал, его судно потерпело крушение неподалеку от Кипра,
и он утонул. Быть может, Хармиана расскажет, как ему удалось бежать?
- Я ничего не знаю, о царица; знаю только одно: Гармахис погиб.
- К счастью для всех, Хармиана, ибо он нес людям зло - да, он был моим возлюбленным,
и все же я рада его гибели. Он помог мне в тяжкие времена, но я не любила его истинной
любовью и боялась, я даже сейчас его боюсь; мне кажется, во время битвы при Акциуме
я сквозь шум и крики услышала его голос, он приказал мне бежать. Возблагодарим же
богов, что он погиб, как ты уверяешь, Хармиана, и пусть он во веки не воскреснет.
Но после этих слов я сосредоточил свою волю и, применив приемы искусства, которым
я владею, окутал тенью моего духа дух Клеопатры, так что она почувствовала рядом
с собой присутствие Гармахиса.
- О, боги, что это? - воскликнула она. - Клянусь Сераписом! Мне страшно, страшно!
Клянусь Сераписом, Гармахис здесь, я это чувствую, хотя уж десять лет, как он умер!
Воспоминания о нем нахлынули на меня, точно волны, вот-вот затянут в водоворот!
О, в такой миг это просто святотатство!
- Не бойся, о царица, - сказал я, - ибо если он умер, его дух разлит повсюду,
и в этот миг - миг твоей смерти, Гармахис может приблизиться к тебе, чтобы приветствовать
твой дух, когда он отлетит от тела.
- Не говори так, Олимпий! Я не желаю больше видеть Гармахиса; слишком велика
моя вина перед ним, в ином мире нам, быть может, легче будет встретиться. Ну вот,
ужас отступает! Я просто поддалась малодушию. Что ж, история этого злосчастного
глупца помогла нам скоротать самый страшный час нашей жизни - час, который обрывает
Смерть. Спой мне, Хармиана, голос твой нежен, он вольет покой в мою душу и усыпит
ее. Странно, этот выплывший из прошлого Гармахис почему-то меня растревожил. Ты
столько лет услаждала мой слух своими чудесными песнями. Теперь спой последнюю.
- В столь горький час петь нелегко, о царица! - сказала Хармиана, но все-таки
подошла к арфе и запела. Она выбрала плач по возлюбленной сладкогласного сирийца
Мелеагра и пела его тихо, проникающим в самое сердце голосом:
Моя возлюбленная умерла, -
Лейтесь, слезы, лейтесь.
Владычица души и сердца умерла, -
Лейтесь, слезы, лейтесь.
О слезы, выжгите глаза мне, -
Лейтесь, слезы, лейтесь.
Проникните сквозь мрак к любимой, -
Лейтесь, слезы, лейтесь.
Навеки я в плену страданья без исхода, -
Лейтесь, слезы, лейтесь.
Остались только память и печаль мне, -
Лейтесь, слезы, лейтесь.
Цветами осыпаю я твою могилу, -
Лейтесь, слезы, лейтесь.
Не видишь ты цветов благоуханных, нежных, -
Лейтесь слезы, лейтесь.
Не слышишь горьких песен, что пою я, -
Лейтесь, слезы, лейтесь.
Земля, баюкай мой цветок в своих объятьях, -
Лейтесь, слезы, лейтесь.
Лелей нежнейшую из роз - любимую мою, -
Лейтесь, слезы, лейтесь.
Последние звуки нежной, печальной музыки замерли, Ирада плакала, даже в грозовых
глазах Клеопатры сверкали слезы: один я не плакал - мои слезы давно иссякли.
- Печальна твоя песня, Хармиана, - произнесла царица. - И ты права: в столь горький
час петь нелегко, но ты спела не песню, а плач. Когда я буду лежать мертвая, Хармиана,
спой его надо мною еще раз. А сейчас простимся с музыкой, не будем заставлять Смерть
ждать. Олимпий, возьми этот пергамент и напиши то, что я сейчас продиктую.
Я взял кусок пергамента и тростниковое перо и написал по-латыни:
"Клеопатра - Октавиану.
Приветствую тебя. Наступил час, когда мы наконец почувствовали, что больше не
в силах выносить постигшие нас несчастья, душе пора расстаться с бренной оболочкой
и улететь туда, где нет памяти о прошлом. Цезарь, ты победил: возьми добычу, которая
принадлежит тебе по праву. Но Клеопатра не пойдет за твоей колесницей в том триумфальном
шествии, к которому сейчас готовится Рим. Когда все погибло, мы сами должны идти
навстречу гибели. И потому в пустыне одинокого отчаяния мужественные обретают решимость.
Клеопатра не уступит Антонию в своем величии духа, и ее смерть не умалит ее славы.
Рабы согласны жить и в унижении, но цари гордо входят через ворота унижения в Царство
Смерти. Об одном лишь просит цезаря царица Египта: пусть он позволит положить ее
в саркофаг рядом с Антонием. Прощай!"
Я запечатал послание, Клеопатра приказала мне отдать его кому-нибудь из стражи,
чтобы он отнес цезарю и вернулся. Я вышел из мавзолея, кликнул солдата, который
только что сменился, дал ему денег и велел доставить письмо цезарю. Потом вошел
в мавзолей - три женщины молча стояли в комнате. Клеопатра приникла к плечу Ирады,
Хармиана смотрела на них.
- Если ты в самом деле решила расстаться с жизнью, о царица, то не медли, - сказал
я, - ибо скоро здесь будут люди цезаря, он их пришлет, едва получит твое письмо.
- И я поставил на стол фиал с сильнейшим ядом, прозрачным, как ключевая вода.
Она взяла фиал в руки и стала рассматривать.
- Как странно, стало быть, это моя смерть, - сказала Клеопатра, - а с виду никогда
не заподозришь.
- Это не только твоя смерть, царица. Здесь хватит яда, чтобы убить еще десятерых.
Довольно нескольких капель.
- Я боюсь... - Ее голос прервался. - Кто поручится, что он убьет мгновенно? Столько
людей умирало на моих глазах от яда, и почти все мучились. А некоторые... о, даже
вспомнить страшно!
- Не бойся, - проговорил я, - я мастер в своем искусстве. Впрочем, если страх
твой так велик, вылей яд и живи. Быть может, в Риме тебя еще ожидает счастье: ты
пойдешь за колесницей триумфатора-цезаря по римским улицам, и смех римлянок, глядящих
на тебя с презрением, заглушит звон твоих золотых цепей.
- Нет, нет, Олимпий, смерть, только смерть. О, если бы кто-нибудь указал мне
путь!
Ирада высвободила руку и шагнула ко мне.
- Налей мне своего яду, врач, - сказала она. - Я пойду первой и встречу там мою
царицу.
- Да, вот истинная верность, - сказал я, - но ты сама выбрала свою судьбу! -
И налил немного жидкости из фиала в маленький золотой кубок.
Ирада подняла его, низко поклонилась Клеопатре, подошла к ней и поцеловала в
лоб, потом поцеловала Хармиану. Молиться она не стала, ибо была гречанка, и, не
медля ни мгновенья, выпила яд, подняла руку ко лбу, тотчас же упала и умерла.
- Ты видишь, - сказал я, прервав долгое молчание, - теперь ты видишь, как быстро
он действует.
- Вижу, Олимпий; ты истинно велик в своем искусстве. Теперь мой черед утолить
жажду; налей мне кубок, Ирада уже ждет меня у ворот царства Осириса, и ей там одиноко!
Я снова налил яду, но на сей раз, ополаскивая кубок, оставил там немного воды,
ибо перед смертью Клеопатра должна была узнать меня.
И царственная Клеопатра, взяв кубок в руки, подняла к небу свои прекрасные глаза
и стала говорить:
- О боги Египта, вы покинули меня, и потому я не стану вам молиться, ведь ваши
уши глухи к моим стенаниям, а глаза не видят моих слез! Я взываю к тому единственному
другу, которого боги, отворачиваясь от обездоленных, нам оставляют. Спеши ко мне,
о Смерть, ты, осеняющая своими сумеречными крыльями весь мир, и выслушай меня! Я
жду тебя, владыка всех владык, уравнивающая в своем царстве баловней судьбы и несчастнейших
рабов, своей десницей пресекающая трепет нашей жизни на этой горестной земле. Укрой
меня там, где не дуют ветры и где остановились воды, где не бывает войн и куда не
придут легионы цезаря! Отнеси меня в иные миры и коронуй на царство в Стране Покоя!
Ты моя державная владычица, о Смерть, поцелуй меня! Моя душа сейчас рождается заново,
видишь: она стоит у черты Времени! Все, прощай, Жизнь! Здравствуй, Вечный Сон! Здравствуй,
мой Антоний!
И, взглянув еще раз на небо, она выпила яд и бросила кубок на пол.
И вот тут наконец настал миг, которого я столько лет дожидался - миг моей мести,
мести поруганных богов Египта, мести Менкаура, проклятие которого обрушилось на
совершившую кощунство.
- Что это? - вскричала Клеопатра. - Я вся похолодела, но я жива! Ты обманул меня,
мой мрачный врач, ты меня предал!
- Терпенье, Клеопатра! Ты скоро умрешь и изведаешь всю ярость богов! На тебя
пало проклятье Менкаура! Месть свершилась! Вглядись в меня, о женщина! Вглядись
в это погасшее лицо, вглядись в эти иссохшие руки, вглядись в это живое воплощение
скорби! Смотри внимательно! Ну что, узнала?
Она не могла оторвать от меня расширенных в смертельном ужасе глаз.
- О, боги! - закричала она, выбрасывая перед собой руки. - Да, наконец-то я тебя
узнала! Ты - Гармахис, тот самый Гармахис, ты пришел ко мне из царства мертвых!
- Да, я Гармахис, и я пришел к тебе из царства мертвых, чтобы увлечь тебя туда
на вечные терзания! Так знай же, Клеопатра: это я погубил тебя, как ты много лет
назад погубила меня! Долго я трудился, скрытый тьмою, разгневанные боги помогали
мне, и вот теперь я признаюсь тебе - я тайная причина всех твоих несчастий. Это
я наполнил твое сердце страхом во время битвы при Акциуме; это я лишил тебя поддержки
египтян; это я отнял все силы у Антония; я показал знамение твоим военачальникам,
и потому они перешли на сторону Октавиана! И от моей руки ты сейчас умираешь, ибо
великие боги избрали меня своим мстителем! Гибель за гибель, измена за измену, смерть
за смерть! Подойди ко мне, Хармиана, заговорщица, предавшая меня, но искупившая
потом свою вину, подойди ко мне и раздели мое торжество: мы будем вместе смотреть,
как умирает эта презренная распутница.
