Я решил, что от пережитого страха она повредилась в рассудке, и спросил, почему
она ведет такие странные речи.
- Ну да, я убил льва, разве это такой великий подвиг? С чего ты меня так превозносишь?
Мало ли охотников, на счету которых не один десяток львов? А божественный Аменхотеп,
вступивший в сияние Осириса, в былые времена убил своей собственной рукой больше
сотни. Об этом рассказывается на священном скарабее, который висит в покоях моего
отца, как будто ты не знаешь. Да он и не единственный, кто так отличился. Чем же
ты так восхищаешься, о неразумная женщина?
Все это я произнес в крайнем удивлении, потому что со свойственной молодости
самонадеянностью счел свою победу над львом пустяком, не заслуживающим внимания.
Но Атуа продолжала петь мне дифирамбы и восхвалять в столь пышных выражениях, что
рука не поднимается запечатлеть их на папирусе.
- О царственный отрок, - восклицала она, - сбылось пророчество твоей матери!
Поистине, устами ее вещала великая чарами Хатхор, о дитя, зачатое от бога! Я растолкую
тебе это знамение, слушай же. Этот лев - Рим, он рычит на нас из Капитолия, а тот,
кого лев убил - Птолемей, македонское семя, заполнившее землю царственного Нила,
точно зловредные сорняки; и вот ты с помощью Македонских Лагидов сокрушишь льва
- Рим. Македонский ублюдок накинется на римского льва, и лев его растерзает, а ты
повергнешь в прах льва, и страна Кемет вновь будет свободна - слышишь, свободна!
Храни же свои помыслы в чистоте, как повелели тебе боги, о наследник царского трона,
надежда кеми! Бойся погубительницы-женщины, и все, что я сказала, исполнится. Кто
я? Всего лишь жалкая, несчастная старуха, у которой душа иссохла от горя. Я совершила
тяжкий грех, проболтавшись о том, что должно было остаться тайной, и за свое преступление
заплатила страшной ценой - жизнью моего внука, плотью от моей плоти, кровью от крови
моей, я отдала его собственными рукам палачам и никогда не роптала. Но крупица мудрости
нашего народа еще жива во мне, и боги, для которых мы все равны, не отвращают свой
лик от страдальцев, и потому мать всего сущего Исида говорила со мной, говорила
вчера ночью, - это она повелела мне идти сюда собирать травы и растолковать тебе
знамение, которое явила. Помни: пророчество сбудется, если только тебе удастся противостоять
величайшему искушению, которое тебя ожидает. Подойди сюда, о государь! - И она подвела
меня к берегу канала, где синяя глубокая вода, казалось, застыла, точно зеркало.
- Вглядись в свое отражение. Разве это чело не создано для того, чтобы носить корону
Верхнего и Нижнего Египта? Разве не сверкает в этих добрых глазах величие рожденных
царствовать? Разве не создал творец всего сущего Птах этого благородного юношу,
чтобы носить царский наряд и вызывать благоговение народа, который будет видеть
в нем бога?
- Да постой, куда же ты! - вдруг закричала она пронзительно и хрипло, как старая
карга. - Я сейчас... до чего же глупый мальчишка! Рана, нанесенная львом, страшна
и опасна, как укус ядовитой змеи, ее нужно обработать, иначе она покроется гноем,
у тебя начнется лихорадка, день и ночь будут мерещиться львы и змеи, змеи и львы.
Уж я-то знаю, кому и знать, как не мне. Недаром же я безумная. Запомни: все в этом
мире находится в равновесии - безумие наполовину состоит из мудрости, а мудрость
из безумия. Ха-ха-ах-ха! Даже фараон не знает, где кончается мудрость и начинается
безумие. Ну что стоишь и глазеешь на меня? Видел бы, какой у тебя дурацкий вид,
- ни дать, ни взять кошка в жреческом одеянии, как говорят в Александрии. Сейчас
я прибинтую к ранам травы, и через несколько дней они заживут, даже шрама не останется.
Знаю, больно, но придется потерпеть. Клянусь тем, кто покоится на острове Филе и
в Абидосе - или, как его раньше называли наши божественные властители, в Абаде,
- а также во всех своих других священных могилах, - так вот, клянусь Осирисом, которого
мы все увидим гораздо раньше, чем нам хотелось бы, кожа твоя будет нежной и гладкой,
как лепестки цветов, которые мы кладем на алтарь Исиды в вечер новолуния, позволь
мне только приложить к ранам эти растения.
- Разве я не права, добрые люди? - обратилась она к небольшой толпе, которая
незаметно для меня собралась, пока она вела свои пророческие речи. - Я произносила
над ним заклинания, чтобы усилить действие трав, ха-ах-ха-ха! Заклинания - великая
сила. Если не верите, приходите ко мне все, чьи жены бесплодны; вы обскребаете одну
за другой все колонны в храме Осириса, но мой заговор излечит их быстрее, обещаю.
Они станут рожать каждый год, как зрелые пальмы. Но для каждого недуга потребен
особый заговор, и для каждого человека тоже, и все их нужно знать, вот так-то. Ха-ах-ха-ха!
Что за чепуху она несет? Я провел рукой по лбу, не понимая, снится мне все это
или происходит наяву. Потом посмотрел на собравшихся и увидел в толпе седого мужчину,
- он так и впился взглядом в старую Атуа. Позже мне рассказали, что это Птолемеев
осведомитель, тот самый, кто донес фараону о пророчестве моей матери и из-за кого
солдаты фараона чуть не отсекли мне голову, когда я был младенцем, и после этого
я понял, почему Атуа начала молоть такую несуразицу.
- Странные заговоры ты произносишь, старуха, - проговорил соглядатай. - Если
я не ослышался, ты говорила о фараоне и о короне Верхнего и Нижнего Египта, о юноше,
сотворенном Птахом, чтобы носить ее, так ведь?
- Конечно, ибо таковы слова заговора, дурья твоя башка! Есть ли у нас сейчас
что-то более священное, чем жизнь божественного фараона Птолемея Флейтиста, - да
продлят извечные боги его дни, - чья музыка чарует нашу счастливую страну? Есть
ли для нас что-то более священное, чем корона Верхнего и Нижнего Египта, которую
он носит, - он, столь же великий, как Александр Македонский? Кстати, ты у нас все
знаешь: удалось ли вернуть его плащ, который Митридат Евпатор увез на остров Кос?
Ведь последним, кто его надевал, был, кажется, Помпей, когда праздновал свою победу,
- нет, вы только представьте себе: Помпей посмел обрядиться в одеяние великого Александра!
Петух в павлиньих перьях беспородный пес рядом с царственным львом! Да, кстати,
коль уж мы заговорили о львах, - взгляните на этого юношу: он убил копьем льва,
убил сам, один, и вся ваша деревня должна радоваться, потому что лев был свирепый,
вон какие у него клыки и когти; конечно, я темная, глупая старуха, но меня от одного
их вида в дрожь бросает, - того и гляди, закричу. Ведь этого-то, другого юношу лев
убил, лежит, бедняжка, и никогда не встанет. Он теперь Осирис*, душа его отлетела,
остался бездыханный труп, а всего несколько минут назад он говорил, смеялся, двигался.
Надо скорей нести его к бальзамировщикам, а то на солнце он раздуется и живот лопнет,
не надо будет и разрез делать. Родные не станут на него слишком тратиться. Заплатят
за то, чтобы продержали семьдесят дней в соляном растворе, - и все, хватит с него.
Ах-ха-ха-ах! Ну и разболталась я, а ведь скоро стемнеет. Берите этого бедняжку,
да и льва тоже. А ты, внучок, не снимай повязку из трав, раны и не будут болеть.
Хоть я и сумасшедшая, но мне открыто, то что неведомо другим, да, да, мой внук,
поверь мне! Какое счастье, что его святейшество верховный жрец усыновил тебя, когда
наш фараон - да прославит в веках его божественное имя Осирис - отнял жизнь у его
родного сына; до чего же ты красив, до чего силен. Разве тот, настоящий Гармахис,
смог бы убить льва, как убил ты? Никогда, клянусь извечными богами! Если у кого
и есть отвага, так это у простолюдинов, да, да, я знаю, что говорю!
______________
* Считалось, что душа умершего воссоединяется с божеством.
- Уж больно много ты знаешь, старуха, да и язык у тебя без костей, - проворчал
доносчик; Атуа рассеяла все его подозрения. - Что ж, твоему внуку и вправду смелости
не занимать. Берите покойного и несите в Абидос, а вы двое останьтесь, поможете
мне снять со льва шкуру. Пришлем ее потом тебе, охотник, - продолжал он, обращаясь
ко мне, - но не гордись - ты ее не заслужил: так на львов охотятся только глупцы,
а глупцу не миновать того, что он заслужил, - гибели. Никогда не поднимай руку на
сильного, пока не убедишься, что ты сильнее его.
Я повернулся и пошел домой, размышляя, что все это значит.
Глава III,
повествующая о неудовольствии Аменемхета
о молитве Гармахиса и о знамении,
которое явили ему всемогущие боги
Сначала сок растений, которые старая Атуа приложила к моим ранам, жег их, будто
огнем, но мало-помалу боль утихла. Это были поистине чудодейственные травы, потому
что через два дня раны зажили, а очень скоро исчезли и следы от шрамов. Но сейчас
меня не оставляла мысль, что я нарушил слово, данное верховному жрецу Аменемхету,
которого я называл отцом. Я ведь еще не знал, что он и в самом деле мой отец, мне
столько раз рассказывали, как его родного сына убили - я уже писал об этом здесь
- и как он с благословения богов усыновил меня и с любовью воспитал, чтобы я, когда
настанет срок, стал одним из жрецов храма. Я весь извелся от угрызений совести,
и я боялся старого Аменемхета, - он был ужасен в гневе, а речь его, когда он отворял
уста, была суровым, беспощадным гласом мудрости. И все равно я решился пойти к нему,
признаться в своем проступке и принять кару, которой ему будет угодно меня подвергнуть.
И вот, держа в руке окровавленное копье, с кровоточащими ранами на груди, я прошел
по двору огромного храма к покоям, в которых жил верховный жрец. Это просторное
помещение, уставленное величественными статуями богов, днем свет проникает сюда
сквозь отверстие, сделанное в массивной каменной крыше, ночью его освещает висячий
бронзовый светильник. Я бесшумно вошел в этот зал, ибо дверь была лишь притворена,
и, откинув тяжелый занавес, замер, не смея шевельнуться. В висках гулко стучало.
Светильник уже горел, потому что наступила темнота, и в его свете я увидел старого
жреца, который сидел в кресле из слоновой кости и эбенового дерева, а на мраморном
столе перед ним лежали свитки с мистическими текстами "Книги мертвых". Но он их
не читал, он спал, его длинная белая борода лежала на столешнице - казалось, он
умер. Неяркий свет висячего светильника выхватывал из темноты его лицо, свиток папируса,
золотой перстень на его руке с выгравированными символами Непостижимого, все остальное
растворялось в сумраке. Свет падал на его бритую голову, на белое одеяние, кедровый
посох - знак власти верховного жреца, на кресло из слоновой кости с ножками в виде
лап льва. Какой могучий лоб у моего приемного отца, какие царственные черты, как
темны глазницы глубоко посаженных глаз под белыми бровями. Я смотрел на него и вдруг
почувствовал, что весь дрожу, ибо от него исходило сверхчеловеческое величие. Он
так долго жил среди богов, столько времени провел в их обществе и так проникся их
божественной мудростью, так глубоко постиг тайны, о существовании которых мы, простые
смертные, лишь едва догадываемся, что уже сейчас, не перейдя черты, отделяющей эту
жизнь от загробной, он почти возвысился до всеблагости Осириса, а у людей это вызывает
великий страх.
Я стоял, не в силах отвести от него взгляда, а он вдруг открыл свои черные глаза,
но на меня не посмотрел, даже головы в мою сторону не повернул, однако же увидел,
что я здесь, и произнес:
- Почему ты ослушался меня, мой сын? - спросил он. - Как случилось, что ты пошел
охотиться на льва? Ведь я запретил тебе.
- Как ты узнал, отец, что я охотился на льва? - в страхе прошептал я.
- Как я узнал? Ты что же, думаешь, все нужно видеть собственными глазами или
слышать от других и нет иных путей познания? Эх, невежественное дитя! Разве не был
мой дух с тобой, когда лев прыгнул на твоего спутника? Разве не молился я тем, кто
защищает тебя, чтобы твое копье пронзило горло льва, когда ты поднял его и метнул?
Так почему же все-таки, мой сын, ты нарушил мою волю?
- Этот хвастун дразнил меня, - ответил я, - вот я и решил доказать, что не трус.
- Да, мой Гармахис, знаю; и я прощаю тебя, потому что ты молод, а молодая кровь
горяча. Но теперь выслушай меня, и пусть твое сердце впитает каждое мое слово, как
жаждущий песок впитывает воды Сихора, когда на небосклоне загорается Сириус*. Так
слушай же. Этот задира был послан тебе судьбой, как искус, дабы испытать силу твоего
духа, и видишь - ты не выдержал испытания. И посему назначенный тебе срок отодвигается.
Прояви ты сегодня твердость, которой от тебя ждали, и ты бы уже знал, какой путь
тебе предначертан. Но ты оказался не готов, - стало быть, время твое еще не настало.
______________
* С появлением на утреннем небе Сириуса начинается разлив Нила.
- Отец мой, я ничего не понимаю, - проговорил я.
- Ты помнишь, что говорила тебе Атуа на берегу канала?
Я повторил Аменемхету старухины слова.
- И ты поверил ей, мой сын Гармахис?
- Конечно, нет! - воскликнул я. - Как можно верить таким бредням? Она была просто
не в себе. Ее все считают помешанной.
И тут он в первый раз посмотрел на меня, стоящего у занавеса в темноте.
- О нет! - вскричал он. - О нет, мой сын, ты ошибаешься. Она не сумасшедшая,
и говорила с тобой у канала не она, говорил голос Той, которая никогда не лжет.
Наша Атуа - правдиворечивая прорицательница. Узнай же, мой сын, для какой миссии
избрали тебя боги Египта, и горе тебе, если ты по слабодушию не выполнишь их предначертания!
Итак, внимай же мне: ты вовсе не дитя простолюдинов, которого я якобы усыновил и
хочу сделать жрецом нашего храма, ты - мой родной сын, и жизнь твою спасла наша
Атуа, та самая старуха, которую ты назвал безумной. Но это еще не все, Гармахис:
мы с тобой последние потомки царской династии Египта, единственные законные наследники
того самого фараона Нектанеба, которого персидский царь Ох изгнал из Египта. Но
персы пришли и ушли, их место заняли македонцы, и вот уже почти триста лет эти узурпаторы
Лагиды носят нашу корону, оскверняют нашу прекрасную страну Кемет, глумятся над
нашими богами. Но слушай же, слушай дальше: две недели назад наш Птолемей Авлет,
этот жалкий музыкантишка, прозванный Флейтистом, который хотел убить тебя, умер;
а евнух Потин, тот самый, что приплыл когда-то сюда с палачами, чтобы они отсекли
тебе голову, нарушил волю покойного царя и возвел на трон его сына, Птолемея Нового
Диониса. Поэтому его сестра Клеопатра, прославившаяся необычайной красотой и необузданностью
нрава, бежала в Сирию, где она, если я не ошибаюсь, надеется собрать войско и пойти
войной на своего брата, потому что, согласно воле отца, они должны были стать со-правителями.
А тем временем, мой сын, на наш богатый, но неспособный защитить себя Египет зарится
Рим, он словно коршун, который высмотрел на высоте добычу и выжидает, когда можно
будет кинуться на жертву и вонзить в нее когти. И вот еще что ты должен помнить:
египетский народ не желает больше терпеть иго чужеземцев, людям ненавистно воспоминание
о персах, в их сердцах клокочет ярость, когда в Александрии на базарах их называют
македонцами. Страна волнуется и бурлит, она уже не может жить под пятой греков и
нависшей тенью Рима.
