И двоюродные сестрицы не стали терять ни минуты. С первого же дня у них вошло
в обычай купаться вместе, нагишом, и они ежедневно совершали эти омовения в бассейне.
Помогали друг дружке намылиться и отмыться, глядя друг на дружку в зеркало, сравнивали
свои ягодицы и недвижные груди, стараясь понять, насколько сурово с каждой из них
обошлось время с того раза, когда они видели друг дружку вот так, нагишом. Ильдебранда
была крупной и крепкотелой, кожа золотистая, а волосы на теле, как у мулатки, короткие
и вьющиеся пеной. Тело Фермины Дасы, наоборот, было белым, линии долгими, кожа спокойной,
а волосы мягкими и гладкими. Гала Пласидиа велела постелить им в спальне две одинаковые
постели, но, бывало, они ложились в одну постель и, погасив огонь, болтали до самого
рассвета. Случалось, выкуривали по тонкой длинной сигаре, которые Ильдебранда тайком
привезла за подкладкой саквояжа, а потом жгли душистую бумагу, чтобы в спальне не
воняло как в придорожной ночлежке. Фермина Даса первый раз попробовала курить в
Вальедупаре, потом повторила этот опыт в Фонсеке и в Риоаче, где все десять двоюродных
сестер запирались в одной комнате, чтобы тайком покурить и поговорить о мужчинах.
Она научилась курить шиворот-навыворот, держа горящий конец сигареты во рту, как
случалось курить мужчинам во время войны ночью, чтобы огонек не выдал их. Но она
никогда не курила в одиночку. Дома у Ильдебранды она курила с ней каждый вечер перед
сном и постепенно приучилась, хотя всегда делала это тайком даже от мужа и детей,
не только потому, что считалось неприличным женщине курить на людях, но и потому,
что тайное курение делало удовольствие более острым.
И поездку Ильдебранды ее родители задумали тоже для того, чтобы удалить ее от
предмета любви, у которой не было никакого будущего, хотя ее саму заставили поверить,
будто едет она с единственной целью - помочь Фермине решиться на хорошую партию.
Ильдебранда согласилась в надежде, что ей удастся обмануть забвение, как это в свое
время случилось с двоюродной сестрой, и договорилась с телеграфистом из Фонсеки,
что тот, соблюдая величайшую тайну, будет передавать ей послания. Она испытала горькое,
разочарование, узнав, что Фермина Даса отвергла Флорентино Арису. Ильдебранда Санчес
исповедовала вселенскую концепцию любви и полагала: все, что происходит с каждым
отдельным человеком, обязательно воздействует на все любови во всем мире. Однако
она не отказалась от своего проекта. С отвагою, до смерти напугавшей Фермину Дасу,
она одна отправилась на телеграф с намерением добиться расположения Флорентино Арисы.
Она бы ни за что не узнала его, облик его никак не соответствовал тому образу,
который сложился у нее со слов Фермины Дасы. И сначала ей показалось просто невозможным,
что двоюродная сестра едва не сошла с ума от любви к этому почти незаметному служащему,
похожему на побитого пса, чьи торжественные манеры и одеяние, словно у незадачливого
раввина, не способны были тронуть ничье сердце. Но очень скоро она раскаялась в
первом впечатлении, потому что Флорентино Ариса сразу и беззаветно взялся ей помогать,
понятия не имея, кто она такая, и этого он не узнал никогда. Никто и никогда не
сумел бы понять ее так, и потому он не задавал ей вопросов, кто она и откуда. Предложенный
им способ был крайне прост: каждую среду днем она будет приходить на телеграф и
лично получать у него ответы на свои послания, вот и все. А потом, прочтя заранее
написанное Ильдебрандой, спросил, позволит ли она сделать замечание, и она позволила.
Сперва он написал что-то над строчками, потом зачеркнул написанное, снова написал,
и когда оказалось, что писать негде, разорвал страницу и все написал заново, совершенно
иначе, и это новое письмо показалось ей очень трогательным. Уходя с телеграфа, Ильдебранда
готова была расплакаться.
- Он некрасивый и печальный, - сказала она Фермине Дасе, - но он - сама любовь.
Больше всего поразило Ильдебранду, как одинока ее двоюродная сестра. Она походила
- Ильдебранда так ей об этом и сказала - на двадцатилетнюю старую деву. Сама Ильдебранда
привыкла к жизни среди многочисленной, рассеянной по многим домам семьи; никто не
мог точно сказать, сколько в ней человек и сколько народу сядет в этот раз за стол,
а потому в голове Ильдебранды не укладывалось, как может девушка ее возраста жить
запертая, точно в монастыре, в четырех стенах своего дома. А было именно так: с
минуты, когда она просыпалась в шесть утра, до момента, когда гасила свет в спальне,
всю свою жизнь Фермина Даса посвящала бесполезной потере времени. Жизнь в этот дом
приходила только извне. Сначала, с последними петухами, человек, разносивший молоко,
будил ее, стукнув щеколдой на входной двери. Потом в дверь стучала продавщица рыбы
с полусонными парго, уложенными в огромном лотке на подстилке из водорослей, за
ними - роскошные торговки овощами из Нижней Марии и фруктами из Сан-Хасинто. А потом
уже весь день в дверь стучали и стучали: и нищие, и де-вочки-лотерейщицы, и монахини,
собирающие пожертвования, и точильщик со свистулькой, и старьевщик, собирающий бутылки,
и скупщик поломанных золотых вещей, и мусорщик за старыми газетами, и фальшивые
цыганки, предлагавшие прочитать судьбу на картах, на линиях руки, на кофейной гуще,
на дне ночного горшка. Гала Пласидиа целыми неделями отпирала и запирала и снова
отпирала входную дверь только затем, чтобы сказать: нет не нужно, приходите в другой
раз, или кричала прямо с балкона, потеряв терпение, чтобы больше не беспокоили,
черт бы их побрал, все, что нужно, уже купили. Она с таким тактом и истовостью пришла
на смену тетушке Эсколастике, что Фермина Даса стала путать ее с тетушкой и в конце
концов полюбила. У Галы Пласидии были одержимость и привычки рабыни. Едва выпадала
свободная минутка, она тут же отправлялась в рабочую комнату и принималась гладить
белье до безупречности, а потом раскладывала его по шкафам, пересыпая цветами лаванды,
но гладила она и раскладывала не только свежевыстиранное белье, но и то, что успело
потерять свежесть из-за того, что им долго не пользовались. В таком же порядке содержала
она и гардероб Фер-мины Санчес, матери Фермины, умершей четырнадцать лет назад.
Однако все в доме решала Фермина Даса. Она отдавала приказания, какую готовить еду,
что покупать и как поступать в каждом отдельном случае, словом, направляла жизнь
в доме, где на самом деле нечего было направлять. Вымыв клетки, задав корм птицам
и позаботившись, чтобы цветам ничто не вредило, она оставалась без дела. И сколько
раз после исключения из колледжа случалось, что она, заснув в сиесту, не просыпалась
до следующего утра. А занятия живописью были всего лишь забавным способом убивать
время.
После изгнания тетушки Эсколастики отношениям Фермины Дасы с отцом не хватало
тепла, хотя оба нашли способ жить рядом, не сталкиваясь друг с другом лишний раз.
Он успевал уйти по делам до того, как она вставала. Очень редко он нарушал традицию
и не возвращался домой к обеду, хотя почти никогда не ел - ему достаточно было пропустить
рюмку-другую и легко перекусить на испанский манер в приходском кафе. Ужинать он
тоже не ужинал: ему оставляли еду на столе, все на одной тарелке, прикрытой сверху
другой, хотя знали, что есть он этого не станет до утра, а утром, подогрев, съест
на завтрак. Раз в неделю он выдавал дочери тщательно рассчитанные деньги, она же
в свою очередь не тратила лишнего гроша, но при этом он с удовольствием оплачивал
любые ее непредвиденные расходы. Он никогда не торговался с ней из-за денег и никогда
не просил отчета, а она вела себя так, словно предстояло отчитываться перед трибуналом
Святой Инквизиции. Он никогда не рассказывал ей, чем занимается и в каком состоянии
находятся его дела, и никогда не водил ее к себе в конторы, находившиеся в порту,
куда строго-настрого был заказан путь приличным девушкам даже в сопровождении их
собственных отцов. Лоренсо Даса не возвращался домой раньше десяти вечера - в десять
вечера в ту не самую критическую военную пору как раз начинался комендантский час.
А до десяти он сидел в приходском кафе, играл во что-нибудь, потому что был большим
знатоком всяческих азартных игр, и не только знатоком, но и мастером по этой части.
Домой он всегда приходил с ясной головой, в твердой памяти и не будил дочь, хотя
первую рюмку анисовой выпивал, едва проснувшись, и за день, не выпуская изо рта
потухшей сигары, успевал просмаковать не одну. Но однажды Фермина услыхала, как
он пришел. Услыхала, как тяжелой казацкой поступью он поднялся по лестнице, могуче
отдуваясь в коридоре второго этажа, и ударил ладонью в дверь ее спальни. Она открыла
дверь и первый раз в жизни испугалась его уехавшего вкось зрачка и невнятной речи.
- Мы разорены, - сказал он. - Вконец разорены, в общем, понимаешь.
Только и сказал и потом больше никогда не возвращался к этому, и не было никаких
признаков, чтобы судить, правду ли он сказал, но только с той ночи Фермина Даса
раз и навсегда поняла, что она одинока в этом мире. Она жила как бы вне общей жизни.
Ее подруги по колледжу теперь находились на недоступном для нее небе, особенно после
ее позорного изгнания, но и для своих соседей она не была как все остальные, потому
что те знали ее без ее прошлого, знали ее только в этом форменном платье из монастыря
Явления Пресвятой Богородицы. А мир ее отца был миром торговцев, грузчиков, миром
людей, бежавших от войны в общественное логово приходского кафе, миром холостых
мужчин. В последний год уроки живописи немного скрасили ее заточение, потому что
учительница предпочитала давать групповые уроки и обычно в комнату для шитья приводила
с собой других учениц. Но эти девочки были из разных семей и не очень определенных
социальных кругов и для Фермины Дасы были подругами напрокат, так что их привязанность
кончалась одновременно с уроком. Ильдебранда захотела открыть дом, впустить в него
свежий воздух, пригласить музыкантов, устроить шумный фейерверк, какие устраивал
ее отец, затеять бал-маскарад, чтобы веселый шквал выветрил затхлый дух из сердца
ее двоюродной сестры, но очень скоро поняла, что ее намерения тщетны. По той простой
причине, что делать это было не с кем. Однако она все-таки вернула Фермину Дасу
к живой жизни. По вечерам, после занятий живописью, она заставляла Фермину Дасу
выводить ее на улицу, чтобы посмотреть город. Фермина Даса показала ей дорогу, по
которой они каждый день ходили с тетушкой Эско-ластикой, скамью в парке, на которой
Флорентино Ариса ждал ее, делая вид, будто читает, переулочки, по которым он ходил
за нею следом, тайники, где они прятали свои письма, и зловещее здание, где когда-то
помещались застенки Святой Инквизиции, затем превращенное в ненавистную монастырскую
школу Явления Пресвятой Богородицы. Они поднимались на холм, где раскинулось кладбище
бедняков и куда Флорентино Ариса в былое время приходил играть на скрипке, вставая
с подветренной стороны, чтобы звуки долетали до нее и она могла слушать его, лежа
в постели; отсюда им виден был весь исторический город, растрескавшиеся крыши и
изъеденные временем городские стены, заросшие кустарником развалины крепости, россыпь
островков в бухте, лачуги бедноты вдоль заболоченных берегов, безбрежное Карибское
море.
В рождественскую ночь они пошли в церковь к заутрене. Фермина села там, где лучше
всего слышна была задушевная музыка Флорентино Арисы, и показала сестре то место,
где однажды, такой же вот ночью, она в первый раз неожиданно увидела совсем рядом
его перепуганные глаза. Они решились одни дойти до Писарских ворот, купили там сластей,
вошли ради интереса в лавочку, где продавали разноцветную праздничную бумагу, и
Фермина Даса показала сестре то место, где ей вдруг открылось, что ее любовь - всего
лишь мираж. Она сама не ведала, что любой ее шаг от дома до колледжа, каждый уголок
в этом городе и каждый миг ее недавнего прошлого существовали лишь благодаря Флорентино
Арисе. Ильдебранда сказала ей об этом, но она не согласилась, потому что никогда
бы не признала простой истины: плохо ли, хорошо ли, но любовь Флорентино Арисы это
единственное, что случилось в ее жизни.
В ту пору фотограф-бельгиец обосновался со своей мастерской у Писарских ворот,
и каждый, кто был в состоянии заплатить, спешил у него сфотографироваться. Фермина
с Ильдебрандой оказались среди первых. Переворошив гардероб Фермины Санчес, они
выбрали самые нарядные платья, зонтики, туфли и шляпы и облачились в одежды, какие
носили дамы в середине прошлого века. Гала Пла-сидиа помогла им затянуться в корсеты
и обучила, как следует двигаться в проволочном каркасе кринолина, как натягивать
длинные тугие перчатки и шнуровать высокие ботинки на каблуке. Ильдебранда выбрала
широкополую шляпу со страусовыми перьями, спадавшими на спину. Фермина надела шляпку
несколько более современную, украшенную разноцветными гипсовыми фруктами и проволочными
цветами. Поглядев на себя в зеркало, они расхохотались - так смахивали они на собственных
бабушек со старых дагерротипов; они были счастливы и хохотали: пусть сделают и с
них фото на долгую память. Гала Пласидиа смотрела с балкона, как они шли, раскрыв
зонтики, через парк, с трудом удерживаясь на высоких каблуках и всем телом толкая
вперед кринолин, точно детскую коляску, и посылала вслед им благословение: "Помоги
им Господи выйти на фотографиях".
Перед фотоателье бельгийца царила веселая суматоха: фотографировали Бени Сентено,
только что победившего на чемпионате по боксу в Панаме. Он снимался в полном боксерском
облачении и с чемпионской короной на голове, и фотографироваться так было нелегким
делом, потому что целую минуту он должен был держаться в стойке нападения и почти
не дышать, но едва он вставал в стойку, как его болельщики разражались бурными овациями,
и он не мог удержаться от искушения порадовать их своим искусством. Когда подошла
очередь сестер, небо успело затянуться облаками, казалось, дождь неминуем, но сестры
уже напудрили лица крахмалом и так естественно прислонились к алебастровой колонне,
что успели продержаться недвижимыми даже дольше, чем требовалось. Фотография получилась
на долгую память. Когда Ильдебранда, дожив почти до ста лет, умерла у себя в поместье
Флорес де Мария, фотография эта была обнаружена у нее в спальне, в запертом шкафу,
меж стопок надушенных простыней, вместе с закаменевшим цветком анютиных глазок в
письме, начисто стертом годами. У Фермины Дасы эта фотография долгие годы красовалась
на первой странице семейного альбома, откуда она непонятным образом исчезла и в
конце концов, после множества невероятных случайностей, очутилась в руках Флорентино
Арисы, когда им обоим уже перевалило за шестьдесят.
Площадь напротив Писарских ворот была забита народом, когда Фермина с Ильдебрандой
вышли из мастерской бельгийца. Они забыли, что лица у них белы от крахмала, а губы
намазаны помадой шоколадного цвета и что их одеяние не подходит ни к месту, ни ко
времени. Улица встретила их смехом и улюлюканьем. Они, словно загнанные, не знали,
где спрятаться от насмешек, как вдруг гомонящая толпа расступилась, давая дорогу
ландо, запряженному двумя лошадьми золотисто-рыжей масти. Разом смолк свист, а насмешки
словно растворились. Ильдебранде на всю жизнь запомнилось, как он появился на подножке
ландо, в атласном цилиндре и парчовом жилете, запали в память его мудро-спокойные
повадки, нежность во взгляде и властность, которую он излучал. Она сразу же узнала
его, хотя раньше никогда не видела. Фермина Даса как-то рассказала о нем между прочим,
с месяц назад, когда не захотела идти мимо дома маркиза дель Касальдуэ-ро, потому
что перед входом стояло ландо, запряженное золотистыми лошадьми. Она рассказала
сестре, кто был хозяином ландо, и пыталась объяснить причины своей неприязни, ни
словом не обмолвившись о его намерениях в отношении нее. Ильдебранда забыла об этом
разговоре. Однако тотчас же узнала его, едва он, точно сказочное видение, вышел
из кареты - одна нога на подножке, другая на земле, - и, узнав его, не поняла сестры.
