-- Делай что хочешь, Аурелиано, -- вздохнула она. -- Ты не любишь своих родственников,
я всегда так считала и теперь вижу, что не ошиблась.
Пересмотр прав на земли был назначен одновременно с военно-полевыми судами,
они проходили под председательством полковника Геринельдо Маркеса и завершились
расстрелом всех офицеров, взятых в плен повстанцами. Последним судили генерала
Хосе Ракеля Монкаду. Урсула вступилась за него. "Это лучший из всех правителей,
которые были у нас в Макондо, -- сказала она полковнику Аурелиано Буэндиа. --
Не стану уж говорить тебе о его доброте, его любви к нашей семье, ты это сам
знаешь лучше других". Полковник Аурелиано Буэндиа устремил на нее осуждающий
взгляд.
-- Я не уполномочен вершить правосудие, -- возразил он. -- Если у вас есть
что сказать, скажите это перед военным судом.
Урсула не только так и поступила, но привела с собой матерей повстанческих
офицеров, уроженцев Макондо. Одна за другой эти старейшие жительницы города
-- кое-кто из них даже принимал участие в смелом переходе через горный хребет
-- восхваляли достоинства генерала Монкады. Последней в процессии была Урсула.
Еe печальный, исполненный достоинства вид, уважение к ее имени, горячая убежденность,
прозвучавшая в ее словах, на мгновение поколебали весы правосудия. "Вы очень
серьезно отнеслись к этой страшной игре, и правильно сделали -- вы исполняли
свой долг, -- сказала она членам трибунала. -- Но не забывайте: пока мы живем
на свете, мы остаемся вашими матерями и, будь вы хоть сто раз революционеры,
имеем право спустить с вас штаны и отлупить ремнем при первом же к нам неуважении".
Когда суд удалился на совещание, в воздухе классной комнаты, превращенной в
казарму, еще звучали эти слова. В полночь генерал Хосе Ракель Монкада был приговорен
к смерти. Несмотря на ожесточенные упреки Урсулы, полковник Аурелиано Буэндиа
отказался смягчить кару. Незадолго до рассвета он пришел к осужденному -- в
комнату, где стояли колодки.
-- Помни, кум, -- сказал он ему, -- тебя расстреливаю не я. Тебя расстреливает
революция.
Генерал Монкада даже не встал с койки при его появлении.
-- Пошел ты к чертовой матери, кум, -- ответил он.
С самого своего возвращения и вплоть до этой минуты полковник Аурелиано Буэндиа
не позволял себе взглянуть на генерала с участием. Теперь он удивился его постаревшему
виду, дрожащим рукам и какой-то будничной покорности, с которой осужденный ждал
смерти, и почувствовал глубокое презрение к себе, но спутал его с пробуждающимся
состраданием.
-- Ты знаешь не хуже меня, -- сказал он, -- что всякий военный трибунал --
это фарс, на самом деле тебе приходится расплачиваться за преступления других.
На этот раз мы решили выиграть войну любой ценой. Разве ты на моем месте не
поступил бы так же?
Генерал Монкада встал, чтобы протереть полой рубашки свои толстые очки в
черепаховой оправе.
-- Вероятно, -- заметил он. -- Но меня огорчает не то, что ты собираешься
меня расстрелять: в конце концов, для таких людей, как мы, это естественная
смерть. -- Он положил очки на постель и снял с цепочки часы. -- Меня огорчает,
-- продолжал он, -- что ты, ты, который так ненавидел профессиональных вояк,
так боролся с ними, так их проклинал, теперь сам уподобился им. И ни одна идея
в мире не может служить оправданием такой низости. -- Он снял обручальное кольцо
и образок Девы Исцелительницы и положил их рядом с очками и часами. -- Если
так пойдет и дальше, -- заключил он, -- ты не только станешь самым деспотичным
и кровавым диктатором в истории нашей страны, но и расстреляешь мою куму Урсулу,
чтобы успокоить свою совесть.
Полковник Аурелиано Буэндиа даже бровью не повел. Тогда генерал Монкада передал
ему очки, образок, часы и кольцо и сказал уже другим тоном:
-- Но я позвал тебя не для того, чтобы ругать. Я хотел просить тебя отправить
это моей жене.
Полковник Аурелиано Буэндиа положил вещи к себе в карман.
-- Она все еще в Манауре?
-- В Манауре, -- подтвердил генерал Монкада, -- в том же доме за церковью,
куда ты посылал прошлое письмо.
-- Я сделаю это с большим удовольствием, Хосе Ракель, -- сказал полковник
Аурелиано Буэндиа.
Когда он вышел на улицу -- в голубоватый туман, лицо его сразу стало влажным,
как во время того, другого рассвета, и лишь тут он понял, почему распорядился
привести приговор в исполнение во дворе казармы, а не у кладбищенской стены.
Выстроенное напротив двери отделение приветствовало его так, как полагается
приветствовать главу государства.
-- Можете выводить, -- приказал он.
x x x
Полковник Геринельдо Маркес первым почувствовал пустоту войны. Как гражданский
и военный правитель Макондо, он дважды в неделю сносился по телеграфу с полковником
Аурелиано Буэндиа. Сначала их переговоры определяли ход некой действительно
идущей войны, ясно видимые очертания ее позволяли в любой момент установить,
на каком этапе она находится, и предусмотреть, в каком направлении будет развиваться.
Хотя полковник Аурелиано Буэндиа не допускал откровенности даже с самыми близкими
друзьями, в те времена он еще сохранял с ними простой, непринужденный тон, по
которому его сразу можно было узнать на другом конце линии. Нередко он без видимой
нужды затягивал переговоры и позволял им вылиться в обмен домашними новостями.
Но по мере того как война охватывала все большую и большую территорию и становилась
все ожесточеннее, его образ понемногу тускнел, отодвигаясь в область нереального.
Точки и тире голоса становились с каждым разом все более далекими и неуверенными,
соединяясь и комбинируясь, они теперь часто образовывали слова, почти лишенные
смысла. Когда это происходило, полковник Геринельдо Маркес ограничивался только
тем, что слушал, испытывая тягостное чувство, будто он общается по телеграфу
с каким-то незнакомцем из другого мира.
-- Все понял, Аурелиано, -- выстукивал он ключом, завершая беседу. -- Да
здравствует партия либералов!
Кончилось тем, что полковник Геринельдо Маркес совершенно оторвался от войны.
Раньше война была для него реальным действием, необоримой страстью его молодости,
теперь она превратилась в нечто далекое и чужое -- в пустоту. Единственным его
прибежищем стала комната, где Амаранта занималась шитьем. Он появлялся там каждый
вечер. Ему нравилось глядеть на руки Амаранты, как они закладывают в складки
белоснежное голландское полотно, пока Ремедиос Прекрасная крутит ручку швейной
машины. Долгие часы проходили в молчании, хозяйка и гость довольствовались присутствием
друг друга; Амаранта в глубине души радовалась, что пламя его преданности не
угасает, но он оставался в полном неведении насчет тайных намерений этого недоступного
его пониманию сердца. Узнав, что полковник Геринельдо Маркес вернулся в Макондо,
Амаранта чуть не умерла от волнения. Тем не менее, когда он вошел, держа левую
руку на перевязи -- всего лишь один из многих в шумной свите полковника Аурелиано
Буэндиа, -- и Амаранта увидела, как его потрепала суровая жизнь в изгнании,
как он постарел от времени и заброшенности, какой он грязный, потный, пыльный,
весь пропахший конюшней, некрасивый, она готова была упасть в обморок от разочарования.
"Боже мой, -- подумала она, -- это не тот, кого я ждала". Однако на следующий
день он явился выбритый и чистый, без своей окровавленной повязки, от усов еще
пахло цветочной водой. Он преподнес Амаранте отделанный перламутром молитвенник.
-- Странный вы народ, мужчины, -- сказала она, потому что не могла придумать
ничего другого. -- Всю жизнь боретесь против священников, а дарите молитвенники.
С тех пор даже в самые критические дни войны он приходил к ней каждый вечер.
И случалось, вертел ручку швейной машины, если Ремедиос Прекрасной не было на
месте. Амаранту трогали его постоянство, его верность, волновало, что перед
ней склоняется облеченный такой большой властью человек, что он оставляет свою
саблю и пистолет в гостиной и безоружный входит в ее комнату. Однако всякий
раз, когда полковник Геринельдо Маркес в течение этих четырех лет снова и снова
признавался ей в своих чувствах, Амаранта неизменно отвергала его, правда, всегда
стараясь при этом не ранить, потому что, хотя ей еще и не удалось полюбить полковника,
обходиться без него она уже не могла. Тронутая необычайной верностью Геринельдо
Маркеса, на его защиту неожиданно встала Ремедиос Прекрасная, до той минуты
казавшаяся совершенно безразличной к окружающему -- многие даже считали ее умственно
отсталой. И тут Амаранта обнаружила, что выращенная ею девочка, юность которой
только еще начала расцветать, уже превратилась в такую красавицу, какой Макондо
не видывал. Амаранта почувствовала, что в сердце ее зарождается та же самая
злоба, какую прежде она испытывала к Ребеке. Моля Бога, чтобы эта злоба не довела
ее до крайности и ей не пришлось бы пожелать смерти Ремедиос Прекрасной, она
изгнала девушку из своей комнаты. Как раз в то время полковник Геринельдо Маркес
начал проникаться отвращением к войне. Готовый пожертвовать для Амаранты славой,
стоившей ему лучших лет жизни, он пустил в ход последние запасы красноречия,
всю свою огромную, так долго сдерживаемую нежность. Но ему не удалось уговорить
Амаранту. Одним августовским вечером, раздавленная невыносимой тяжестью собственного
упорства. Амаранта заперлась в спальне, чтобы до самой смерти оплакивать свое
одиночество, ибо она только что дала настойчивому полковнику окончательный ответ.
-- Забудем друг друга навсегда, -- сказала она. -- Мы слишком стары для всего
этого.
В тот же вечер полковник Геринельдо Маркес был вызван на телеграф полковником
Аурелиано Буэндиа. Состоялся обычный разговор, который не мог внести ничего
нового в топтавшуюся на месте войну. Когда все уже было сказано, полковник Геринельдо
Маркес обвел взглядом пустынные улицы, увидел капли воды, повисшие на ветках
миндальных деревьев, и почувствовал, что погибает от одиночества.
-- Аурелиано, -- грустно отстучал он ключом, -- в Макондо идет дождь.
На линии наступила долгая тишина. Потом аппарат стал выбрасывать суровые
точки и тире полковника Аурелиано Буэндиа.
-- Не валяй дурака, Геринельдо, -- сказали точки и тире. -- На то и август,
чтобы шел дождь.
Полковник Геринельдо Маркес, давно не видевший друга, был несколько встревожен
необычной резкостью ответа. Но через два месяца, когда полковник Аурелиано Буэндиа
возвратился в Макондо, эта неясная тревога сменилась изумлением, почти испугом.
Даже Урсула была потрясена тем, как изменился ее сын. Он появился без шума,
без свиты, закутанный, несмотря на жару, в плащ; его сопровождали три любовницы,
которых он поселил всех вместе в одном доме, где и проводил большую часть суток,
валяясь в гамаке. Он едва выбирал время для чтения депеш и донесений о ходе
войны. Как-то полковник Геринельдо Маркес обратился к нему за распоряжениями
по поводу эвакуации одного пограничного городка -- дальнейшее пребывание в нем
повстанческих войск грозило международными осложнениями.
-- Не тревожь меня из-за всякой мелочи, -- приказал полковник Аурелиано Буэндиа.
-- Спроси ответа у Божественного Провидения.
То был, пожалуй, самый критический момент войны. Землевладельцы-либералы,
на первых порах поддерживавшие революцию, заключили тайное соглашение с землевладельцами-консерваторами,
чтобы помешать пересмотру прав на землю. Политики-либералы, нажившие в эмиграции
капитал на войне, публично осудили жесткие меры, принятые полковником Аурелиано
Буэндиа, но даже это не вывело его из апатии. Он больше не перечитывал своих
стихотворений, которые занимали около пяти томов и валялись теперь, забытые,
на дне сундука. Ночью или во время сиесты он звал к себе в гамак одну из своих
трех женщин, получал от нее примитивное удовлетворение и засыпал каменным сном,
казалось, не нарушаемым даже тенью тревоги. И только он один знал, что его безрассудное
сердце осуждено на вечные муки неуверенности. Вначале, опьяненный триумфальным
возвращением на родину и своими невероятными победами, он склонился над головокружительной
бездной величия. Ему нравилось занимать место по правую руку от герцога Марлборо,
его великого учителя в искусстве войны, чей наряд из тигровых шкур вызывал восхищение
взрослых и удивление детей. Именно тогда он принял решение не подпускать к себе
ближе чем на три метра ни одно человеческое существо, даже Урсулу. Всюду, куда
бы он ни являлся, его адъютанты очерчивали мелом на полу круг, и, стоя в центре
этого круга, вступать в который дозволялось лишь ему одному, полковник Аурелиано
Буэндиа краткими, категорическими приказами решал судьбы мира. Расстреляв генерала
Монкаду, он поспешил выполнить последнюю волю своей жертвы сразу же, как только
ему удалось попасть в Манауре. Вдова взяла очки, часы, кольцо, образок, но не
разрешила переступить порог своего дома.
-- Не входите, полковник, -- сказала она. -- Командуйте на вашей войне, а
в моем доме командую я.
Полковник Аурелиано Буэндиа ничем не показал, что он разгневан, но снова
обрел душевное спокойствие лишь после того, как его личная охрана разграбила
и спалила дом вдовы. "Береги свое сердце, Аурелиано, -- предостерег его тогда
полковник Геринельдо Маркес. -- Ты гниешь заживо". Около этого времени полковник
Аурелиано Буэндиа созвал второе совещание командующих повстанческими войсками.
Явился самый пестрый народ: здесь были идеалисты, честолюбцы, авантюристы, люди,
отверженные обществом, и даже обыкновенные преступники. В том числе один чиновник-консерватор,
примкнувший к революции, чтобы спастись от наказания за растрату казенных денег.
Многие даже не знали, за что они сражаются. Среди этой разношерстной толпы,
где несогласие в убеждениях готово было уже вызвать внутренний взрыв, обращала
на себя внимание одна мрачная и властная фигура -- генерал Теофило Варгас. Это
был чистокровный индеец, человек грубый, неграмотный, наделенный молчаливым
коварством и пророческим пылом, помогавший ему превращать людей в безумных фанатиков.
Полковник Аурелиано Буэндиа рассчитывал объединить на совещании все повстанческое
командование для борьбы против махинаций политиков. Но генерал Теофило Варгас
расстроил его планы: за несколько часов он успел внести разлад в коалицию самых
опытных командиров и захватил главное командование в свои руки. "С этой бестией
надо быть настороже", -- сказал полковник Аурелиано Буэндиа своим офицерам.
-- Для нас такой человек опаснее военного министра". Тогда один молоденький
капитан, обычно отличавшийся робостью, осторожно поднял вверх указательный палец.
