-- Кто этот тип? -- спросил он.
-- Коррехидор, -- ответила убитая горем Урсула. -- Говорят, что это начальник
и его прислало правительство.
Дон Аполинар Москоте, коррехидор, прибыл в Макондо без всякого шума. Остановился
он в гостинице "Отель Хакоба", основанной одним из первых арабов, которые приезжали
обменивать безделушки на попугаев, и на следующий же день снял комнатку с дверью
прямо на улицу, в двух кварталах от дома Буэндиа. Он поставил в ней стол и стул,
купленные у Хакоба, прибил к стене привезенный с собой герб республики и вывел
на дверях надпись: "Коррехидор". Первым его распоряжением был приказ покрасить
все дома в голубой цвет в честь годовщины национальной независимости.
Хосе Аркадио Буэндиа, явившись с копией приказа в руке к коррехидору, застал
его за послеобеденным сном в гамаке, подвешенном тут же в скромной конторе.
"Вы писали эту бумагу?" -- спросил Хосе Аркадио Буэндиа. Дон Аполинар Москоте,
человек уже в летах, сангвинической комплекции, с виду довольно робкий, ответил
утвердительно. "По какому праву?" -- снова задал вопрос Хосе Аркадио Буэндиа.
Дон Аполинар Москоте разыскал в ящике стола бумажку и протянул ему: "Посылается
в упомянутый город для исправления обязанностей коррехидора". Хосе Аркадио Буэндиа
едва взглянул на документ.
-- В этом городе распоряжаются не бумаги, -- возразил он спокойно. -- И запомните
раз навсегда: нам никто не нужен для исправления, у нас здесь нечего исправлять.
В тот же вечер солдаты покинули город. Через несколько дней Хосе Аркадио
Буэндиа нашел для семьи коррехидора дом. И все успокоились, кроме Аурелиано.
Образ Ремедиос, младшей дочери коррехидора, которой Аурелиано по возрасту годился
в отцы, остался где-то в его сердце, причиняя постоянную боль. Это было физическое
ощущение, почти мешавшее ему ходить, словно камешек, попавший в ботинок.
x x x
Рождение обновленного, белого, как голубка, дома было отмечено балом. Мысль
устроить его пришла в голову Урсуле в тот вечер, когда она обнаружила, что Ребека
и Амаранта стали взрослыми девушками. Собственно говоря, желание создать достойное
помещение, где бы девушки могли принимать гостей, и явилось главной причиной
затеянного строительства. Дабы претворить свою идею в жизнь с полным блеском,
Урсула трудилась, словно каторжная, все то время, пока осуществлялись преобразования,
и еще до окончания их она собрала на продаже сластей и хлеба столько денег,
что смогла заказать много редких и дорогих вещей для украшения и благоустройства
дома, и среди прочего -- чудесное изобретение, которому предстояло поразить
весь город и вызвать бурное ликование молодежи, -- пианолу. Ее привезли в разобранном
виде в нескольких ящиках и выгрузили вместе с венской мебелью, богемским хрусталем,
дорогой столовой посудой, простынями из голландского полотна и несметным количеством
разнообразных ламп, подсвечников, цветочных ваз, покрывал и ковров. Поставивший
все это торговый дом прислал за свой счет итальянского мастера -- Пьетро Креспи,
который должен был собрать и настроить пианолу, а также обучить клиентов обращению
с нею и танцам под модную музыку, записанную дырочками на шести картонных цилиндрах.
Пьетро Креспи был молод и светловолос, столь красивого и воспитанного мужчины
в Макондо еще не видывали. Он так заботился о своей внешности, что даже в самую
изнуряющую жару работал, не снимая тисненного серебром кожаного жилета и пелерины
из толстого темного сукна. Обливаясь потом и тщательно сохраняя приличествующую
дистанцию по отношению к хозяевам дома, он заперся на несколько недель в гостиной
и углубился в работу с одержимостью, напоминающей ту, с которой Аурелиано отдавал
себя ювелирному делу. В одно прекрасное утро, не отворив дверей гостиной и не
призвав никого в свидетели чуда, Пьетро Креспи вставил в пианолу первый цилиндр,
и надоедливый стук молотков, несмолкающий грохот падающих досок вдруг замерли
и уступили место тишине, исполненной удивления перед гармонией и чистотой музыки.
Все сбежались в гостиную. Хосе Аркадио Буэндиа застыл, пораженный, но не красотой
мелодии, а видом клавиш, которые поднимались и опускались сами по себе. Он даже
установил в комнате камеру Мелькиадеса, рассчитывая сделать снимок невидимого
пианиста. В то утро итальянец завтракал со всей семьей. Ребека и Амаранта, подававшие
на стол, робели при виде удивительной плавности, с которой бледные, не украшенные
кольцами руки этого ангелоподобного человека действовали ножом и вилкой. В соседней
с гостиной зале Пьетро Креспи стал давать им уроки танцев. Не прикасаясь к девушкам,
под стук метронома, отбивающего ритм, он показывал им различные па под вежливым
надзором Урсулы, которая ни на минуту не покидала комнату, пока ее дочери обучались
танцам. В эти дни Пьетро Креспи надевал бальные туфли и особые брюки -- очень
узкие и облегающие.
"Напрасно ты так беспокоишься, -- говорил Хосе Аркадио Буэндиа своей жене.
-- Ведь он же и не мужчина вовсе". Но Урсула покинула свой пост лишь после того,
как обучение было закончено и итальянец уехал из Макондо. Тогда началась подготовка
к празднику. Урсула составила весьма ограниченный список приглашенных, в него
вошли только семьи основателей Макондо -- все, за исключением семейства Пилар
Тернеры, успевшей к этому времени родить еще двух сыновей от неизвестных отцов.
Отбор, по существу, был кастовый, хотя и обусловленный дружескими чувствами:
ведь удостоенные приглашения считались друзьями Буэндиа еще до похода, завершившегося
основанием Макондо, их сыновья и внуки с детских лет были товарищами Аурелиано
и Аркадио, а дочери -- единственными подругами, которых допускали к Ребеке и
Амаранте для совместных занятий вышиванием. Власть дона Аполинара Москоте, кроткого
правителя Макондо, имела чисто фиктивный характер, и деятельность его ограничивалась
содержанием на скудные личные средства двух вооруженных деревянными жезлами
полицейских. Чтобы свести концы с концами, его дочерям пришлось открыть швейную
мастерскую, где изготовляли также искусственные цветы, сласти из гуайявы, а
по особому заказу и любовные записки. Несмотря на то, что девушки отличались
скромностью и услужливостью, были самыми красивыми в городе и лучше всех танцевали
новые танцы, им не удалось попасть в число приглашенных на бал.
Пока Урсула, Амаранта и Ребека распаковывали мебель, чистили серебро и, оживляя
пустые пространства возведенных каменщиками стен, развешивали картины с изображением
томных девиц в нагруженных розами лодках, Хосе Аркадио Буэндиа отказался от
дальнейшего преследования Господа Бога, придя к твердому заключению, что его
не существует, и выпотрошил пианолу, пытаясь найти разгадку ее волшебного секрета.
За два дня до празднества, заваленный лавиной неизвестно откуда взявшихся лишних
болтов и молоточков, судорожно мечась среди путаницы струн, которые, стоило
распрямить их с одного конца, тут же снова сворачивались в кольцо с другого,
он кое-как собрал инструмент. Никогда еще в жилище Буэндиа не было такой суеты
и переполоха, однако новые керосиновые лампы были зажжены точно в назначенный
день и час. Дом, еще пахнущий смолой и непросохшей известкой, раскрыл свои двери,
и дети и внуки старожилов Макондо осмотрели галерею, уставленную папоротниками
и бегониями, жилые комнаты, где пока царила тишина, и сад, наполненный благоуханием
роз, а затем собрались в гостиной вокруг неведомого чуда, спрятанного под белой
простыней. Те, кому уже случалось видеть пианолу, довольно распространенное
в других городах долины, почувствовали себя несколько разочарованными, но самым
горьким было разочарование Урсулы, когда она поставила первый цилиндр, чтобы
Ребека и Амаранта открыли бал, а механизм не пришел в действие. Мелькиадес,
уже почти совсем слепой и разваливающийся на части от дряхлости, попытался вспомнить
свое былое колдовское мастерство и починить пианолу. Наконец Хосе Аркадио Буэндиа
чисто случайно сдвинул застрявшую деталь -- из инструмента вырвалась музыка;
сначала это было какое-то клокотание, затем хлынул целый поток перепутавшихся
нот. Колотя по струнам, натянутым как Бог на душу положит и настроенным с завидной
отвагой, молоточки срывались со своих болтов. Но упрямые потомки двадцати двух
храбрецов, одолевших в поисках моря неприступный горный хребет, успешно обходили
подводные камни беспорядочного музыкального потока, и бал продолжался до рассвета.
Пьетро Креспи возвратился в Макондо, чтобы починить пианолу. Ребека и Амаранта
помогали ему приводить в порядок струны и вместе с ним потешались над исковерканной
мелодией вальсов. Итальянец был так приветлив и держался с таким достоинством,
что на этот раз Урсула отказалась от надзора. Перед его отъездом устроили прощальный
бал под музыку отремонтированной пианолы, и Пьетро Креспи в паре с Ребекой продемонстрировал
высокое искусство современного танца. Аркадио и Амаранта не уступали им в изяществе
и ловкости. Но показательное исполнение танцев пришлось прервать, так как Пилар
Тернера, стоявшая в дверях вместе с другими любопытными, вцепилась в волосы
женщине, которая осмелилась заметить, что у молодого Аркадио женский зад. Была
уже полночь. Пьетро Креспи произнес чувствительную прощальную речь и обещал
скоро возвратиться. Ребека проводила его до порога, а когда двери были заперты
и лампы погашены, отправилась в свою комнату и залилась горючими слезами. Этот
безутешный плач длился несколько дней, и никто не знал его причины, даже Амаранта.
Скрытность Ребеки не удивила домашних. Общительная и приветливая на вид, Ребека
на самом деле обладала замкнутым характером и непроницаемым сердцем. Хотя она
уже стала красивой, крепкой и длинноногой девушкой, но по-прежнему любила сидеть
в качалке, с которой пришла в дом Буэндиа, у этой уже не раз чиненной качалки
не хватало подлокотников. Никто не подозревал, что Ребека даже и в этом возрасте
сохраняла свою привычку сосать палец. Потому-то она при всяком удобном случае
закрывалась в купальне и приучила себя спать лицом к стене. Теперь иной раз
дождливым вечером, вышивая в обществе подруг в галерее с бегониями, она вдруг
теряла нить разговора, и горькая слеза тоски увлажняла ее небо при виде мокрых
дорожек сада и холмиков из грязи, возведенных червями. Дело в том, что с тех
пор, как она начала плакать, дурные склонности, излеченные в свое время при
помощи апельсинового сока и ревеня, вновь пробудились в ней с непреодолимой
силой. Ребека снова стала есть землю. В первый раз она сделала это скорее из
любопытства, уверенная, что неприятный вкус будет лучшим лекарством против соблазна.
И действительно, она тут же все выплюнула. Но, побежденная растущей тоской,
продолжала свои попытки, и минералам. Она насыпала в карманы земли и тайком,
по щепоткам, с неясным чувством счастья и страдания съедала ее всю, пока обучала
подруг самым трудным стежкам и беседовала с ними о разных мужчинах, не заслуживавших
того, чтобы ради них ели землю и известку. Эти щепотки земли, казалось, делали
более реальным, приближали к ней единственного мужчину, достойного такого унизительного
жертвоприношения, словно бы в их минеральном привкусе, оставлявшем сильный жар
во рту и успокоительный осадок в сердце, Ребеке передавались через почву, по
которой он ступал своими изящными лаковыми сапожками на другом конце света,
тяжесть и тепло его крови. Однажды вечером Ампаро Москоте попросила разрешения
осмотреть новый дом. Амаранта и Ребека, смущенные неожиданным визитом, встретили
старшую дочь коррехидора холодно и церемонно. Они показали ей перестроенный
дом, включили для нее пианолу, угостили лимонадом и печеньем. Ампаро преподала
девушкам такой урок достоинства, личного обаяния, хороших манер, что произвела
впечатление на Урсулу, хотя последняя зашла в комнату всего на несколько минут.
Через два часа, когда разговор уже начал иссякать, Ампаро воспользовалась тем,
что Амаранта на мгновение отвлеклась, и передала Ребеке письмо. Та успела заметить
на конверте имя уважаемой доньи Ребеки Буэндиа, написанное теми же аккуратными
буквами и теми же зелеными чернилами, с тем же красивым расположением слов,
что и руководство к пианоле, сложила письмо кончиками пальцев и спрятала его
за корсаж, глядя на Ампаро Москоте взором, в котором светились благодарность
без конца и края и молчаливое обещание сообщничества до самой смерти.
Внезапно возникшая дружба между Ампаро Москоте и Ребекой Буэндиа заронила
надежду в душу Аурелиано. Его не переставало мучить воспоминание о маленькой
Ремедиос, но случая увидеть ее все не выпадало. Прогуливаясь по городу со своими
ближайшими друзьями: Магнифико Висбалем и Геринельдо Маркесом -- сыновьями основателей
Макондо, носивших те же имена, -- он искал ее алчущим взором в швейной мастерской,
но находил только старших сестер. Появление Ампаро Москоте в доме было как знамение.
"Она должна прийти с ней, -- шептал себе Аурелиано. -- Должна". Он столько раз
и с такой убежденностью повторял эти слова, что однажды вечером, трудясь в мастерской
над золотой рыбкой, вдруг почувствовал уверенность, что Ремедиос ответила на
его призыв. И действительно, немного погодя он услышал детский голосок, поднял
глаза, и сердце его замерло от испуга, когда он увидел в дверях девочку в платье
из розового органди и белых туфельках.
-- Туда нельзя, Ремедиос, -- крикнула Ампаро Москоте из галереи. -- Там работают.
Но Аурелиано не дал девочке осознать значение этих слов. Он поднял в воздух
золотую рыбку, подвешенную за губу на цепочке, и сказал:
-- Входи.
Ремедиос вошла и что-то спросила о рыбке, но Аурелиано, охваченный внезапным
приступом удушья, не смог ответить на ее вопросы. Ему хотелось быть всегда возле
этой лилейной кожи, около этих изумрудных глаз, вблизи этого голоса, который
к каждому вопросу добавлял слово "сеньор" с таким уважением, будто обращался
к родному отцу. В углу за столом сидел Мелькиадес, выводя какие-то недоступные
прочтению каракули. Аурелиано его возненавидел. Он только и успел, что предложить
Ремедиос взять рыбку на память, девочка испугалась и поспешила уйти из мастерской.
В этот вечер Аурелиано навсегда утратил скрытое терпение, с которым до сих пор
ждал встречи с нею. Он забросил работу. Много раз делал он отчаянные усилия
сосредоточиться и снова вызвать Ремедиос, но та не повиновалась. Он искал ее
в мастерской сестер, за опущенными занавесками окон ее дома, в конторе ее отца,
но встречал только в своем сердце, и образ этот скрашивал его страшное одиночество.
Аурелиано проводил целые часы в гостиной, слушая вместе с Ребекой вальсы пианолы.
Она слушала их, потому что под эту музыку Пьетро Креспи учил ее танцевать. Аурелиано
-- по той простой причине, что все, даже музыка, напоминало ему о Ремедиос.
