На следующий день он поджидал катер, стоя около кабинета врача.
-- Самолет -- прекрасная вещь, -- говорил полковник, не отрывая глаз от почтового
мешка. -- Я слыхал, он может долететь до Европы за одну ночь.
-- Может, -- сказал врач, обмахиваясь журналом.
Полковник заметил почтового инспектора среди людей, ожидавших, пока катер
причалит, чтобы впрыгнуть на него. Инспектор прыгнул первым. Взял у капитана
запечатанный конверт. Потом поднялся на палубу. Почтовый мешок был привязан
между двух бочек с нефтью.
-- Хотя летать на самолетах опасно, -- сказал полковник. Он было потерял
из виду почтового инспектора, но скоро снова обнаружил его у тележки торговца,
уставленной яркими бутылками с прохладительными напитками. -- Человечество должно
расплачиваться за прогресс.
-- Теперь летать на самолете безопаснее, чем плыть на катере, -- сказал врач.
-- На высоте двадцать тысяч футов не страшна никакая буря.
-- Двадцать тысяч футов, -- повторил пораженный полковник, не в силах представить
себе такую высоту.
Врач увлекся разговором. Он поднял журнал на вытянутых руках, добился его
полной неподвижности.
Но внимание полковника было приковано к инспектору. Он глядел, как тот пьет
пенящийся лимонад, держа стакан левой рукой. В правой у него висел почтовый
мешок.
-- Кроме того, в море стоят на якоре корабли, которые поддерживают постоянную
связь с ночными самолетами, -- продолжал говорить врач. -- При таких предосторожностях
самолет куда безопаснее катера.
Полковник взглянул на врача.
-- Ну конечно, -- сказал он. -- Наверно, лететь на самолете -- все равно
что сидеть на ковре.
Инспектор направился прямо к ним. Полковника вдруг охватило такое непреодолимое
желание прочитать имя на конверте, запечатанном сургучом, что он даже отпрянул
назад. Инспектор развязал мешок. Дал врачу газеты. Потом вскрыл пакет с частной
корреспонденцией, проверил количество отправлений по накладной и стал читать
имена адресатов на конвертах. Врач развернул газеты. -- По-прежнему Суэцкий
вопрос, -- сказал он, пробегая заголовки. -- Запад теряет свои позиции.
Полковнику было не до заголовков. Он старался справиться с болью в желудке.
-- С тех пор как ввели цензуру, газеты пишут только о Европе, -- сказал он.
-- Хорошо бы европейцы приехали сюда, а мы бы отправились в Европу. Тогда каждый
узнал бы, что происходит в его собственной стране.
-- Для европейцев Южная Америка -- это мужчина с усами, гитарой и револьвером,
-- со смехом сказал врач, не отрываясь от газеты. -- Они нас не понимают.
Инспектор вручил ему корреспонденцию. Остальное положил в мешок и снова завязал
его. Врач хотел было взяться за письма, но прежде взглянул на полковника. Потом
на инспектора.
-- Для полковника ничего?
Полковника охватила мучительная тревога. Инспектор закинул мешок за плечо,
спустился с крыльца и сказал, не поворачивая головы:
-- Полковнику никто не пишет.
Вопреки своей привычке полковник не пошел сразу домой. Он пил в портняжной
мастерской кофе, пока товарищи Агустина просматривали газеты. И чувствовал себя
обманутым. Он предпочел бы остаться здесь до следующей пятницы, лишь бы не являться
к жене с пустыми руками. Но вот мастерскую закрыли, и откладывать неизбежное
стало больше невозможно.
Жена ожидала его.
-- Ничего? -- спросила она.
-- Ничего, -- ответил он.
В следующую пятницу он, как всегда, встречал катер. И как всегда, возвратился
домой без письма. -- Мы ждали уже достаточно долго, -- сказала в тот вечер жена.
-- Только ты с твоим воловьим терпением можешь пятнадцать лет ждать письма.
Полковник лег в гамак читать газеты.
-- Надо дождаться очереди, -- сказал он. -- Наш номер -- тысяча восемьсот
двадцать три.
-- С тех пор как мы ждем, этот номер уже дважды выигрывал в лотерее, -- сказала
женщина.
Полковник читал, как обычно, все подряд -- от первой страницы до последней,
включая объявления. Но на этот раз он не мог сосредоточиться: он думал о своей
пенсии ветерана. Девятнадцать лет назад, когда конгресс принял закон, полковник
начал процесс, который должен был доказать, что этот закон распространяется
и на него. Процесс длился восемь лет. Потом понадобилось еще шесть лет, чтобы
полковника включили в список ветеранов. И это было последнее письмо, которое
он получил.
Он кончил читать после того, как протрубили комендантский час. И, уже собираясь
гасить лампу, вдруг заметил, что жена не спит.
-- У тебя сохранилась та вырезка?
Женщина подумала.
-- Да. Она должна быть среди бумаг.
Жена откинула москитную сетку и достала из шкафа деревянную шкатулку, где
лежала перетянутая резинкой пачка писем, сложенных по датам. Она нашла объявление
адвокатской конторы, которая обещала активное содействие в оформлении пенсии
ветеранам войны.
-- Сколько я твержу тебе, чтобы ты сменил адвоката, -- сказала она, передавая
мужу газетную вырезку. -- За это время мы успели бы не только получить деньги,
но и истратить их. Что за радость, если нам сунут деньги в гроб, как индейцам.
Полковник прочитал вырезку двухлетней давности. Затем положил ее в карман
рубашки, висевшей за дверью.
-- Но для смены адвоката тоже нужны деньги.
-- Ничего подобного, -- решительно возразила женщина. -- Мы можем им написать,
чтобы они вычли эти деньги из пенсии, когда выхлопочут ее. Это единственный
способ их заинтересовать.
И вот в субботу полковник отправился к своему адвокату, который встретил
его, беззаботно покачиваясь в гамаке. Это был огромный негр, у которого в верхней
челюсти сохранилось только два резца. Он сунул ноги в сандалии на деревянной
подошве и открыл окно кабинета. У окна стояла пыльная пианола, заваленная рулонами
бумаги, старыми бухгалтерскими книгами с прикрепленными к ним вырезками из "Диарио
офисиаль" и разрозненными бюллетенями Инспекторского надзора. Пианола без клавиш
служила также и письменным столом.
Прежде чем объяснить причину прихода, полковник высказал беспокойство состоянием
дела.
-- Я же вас предупреждал, что такие дела не решаются в несколько дней, --
сказал адвокат, воспользовавшись паузой. Его совсем разморило от жары. Он откинул
спинку раздвижного кресла и почти лежал в нем, обмахиваясь рекламной брошюрой.
-- Мои доверенные лица постоянно пишут мне, что не следует терять надежды.
-- И это тянется уже пятнадцать лет, -- сказал полковник. -- Похоже на сказку
про белого бычка.
Адвокат пустился в весьма красноречивые описания административного лабиринта.
Кресло было слишком узким для его перезрелых ягодиц.
-- Пятнадцать лет назад было легче, -- заключил он. Тогда существовала муниципальная
ассоциация ветеранов, в которую входили люди из обеих партий. -- Он втянул в
легкие обжигающий воздух и изрек, будто сам только что придумал: -- В единстве
-- сила.
-- Для меня это не подходит, -- сказал полковник, впервые осознав свое одиночество.
-- Все мои товарищи умерли, дожидаясь почты.
Но адвокат продолжал твердить свое:
-- Закон был принят слишком поздно. Не всем повезло, как вам: вы были полковником
уже в двадцать лет. Кроме того, закон не указывал, откуда взять деньги на пенсии,
так что правительству пришлось перекраивать бюджет.
Старая песня. Каждый раз, слушая ее, полковник испытывал глухую досаду.
-- Мы не просим милостыни, -- сказал он. -- Мы не просим об одолжении. Мы
рисковали шкурой, чтобы спасти республику.
Адвокат развел руками:
-- Да, это так, полковник. Людская неблагодарность не знает границ.
И эта песня была знакома полковнику. Впервые он услышал ее уже на следующий
день после заключения Неерландского договора, когда правительство обещало возместить
убытки и помочь вернуться домой двумстам офицерам. Революционный батальон состоял
в основном из подростков, сбежавших из школы. В Неерландии они расположились
лагерем вокруг гигантской сейбы и ждали в течение трех месяцев. А потом сами
добирались домой, кто как мог, и дома тоже продолжали ждать. С тех пор прошло
почти пятьдесят лет, а полковник все еще ждал.
Взволнованный воспоминаниями, полковник принял горделивую позу. Упершись
костлявой рукой в костлявое бедро, он сказал сдавленным голосом:
-- Итак, я пришел к определенному решению.
Адвокат насторожился.
-- А именно?
-- Я меняю адвоката.
В сопровождении желтых утят в кабинет вошла утка. Адвокат встал с кресла,
чтобы выгнать их.
-- Как вам будет угодно, полковник, -- сказал он, все еще размахивая руками.
-- Будет так, как вы скажете. Если бы я мог творить чудеса, я бы не жил в этом
птичнике. -- Он вставил в дверь деревянную решетку и вернулся в кресло.
-- Мой сын работал всю свою жизнь, -- сказал полковник. -- Мой дом заложен.
А закон о пенсиях стал кормушкой для адвокатов.
-- Только не для меня, -- запротестовал адвокат. -- Все деньги, что я получил,
до последнего сентаво истрачены на судебные хлопоты.
Одна только мысль оказаться несправедливым причиняла полковнику страдание.
-- Именно это я и хотел сказать, -- поправился он. -- От этой жары мозги
плавятся.
Минуту спустя адвокат перевернул все вверх дном в поисках доверенности. Солнце
уже добралось до середины его невзрачной клетушки, сколоченной из неструганых
досок. После долгих и безуспешных поисков адвокат опустился на четвереньки и,
отдуваясь, вытащил сверток из-под пианолы.
-- Вот она. -- Он протянул полковнику лист гербовой бумаги. -- Надо написать
моим доверенным лицам, чтобы они уничтожили копии.
Полковник стряхнул пыль и положил бумагу в карман рубахи.
-- А вы разорвите ее сами, -- сказал адвокат.
-- Нет, -- ответил полковник. -- Это двадцать лет моей жизни. -- Он ждал,
что адвокат продолжит поиски, но тот подошел к гамаку и вытер пот. Потом взглянул
на полковника сквозь дрожащий в солнечных лучах воздух.
-- Мне нужны и другие документы, -- сказал полковник.
-- Какие?
-- Прежде всего расписка полковника Буэндиа.
Адвокат развел руками.
-- Это невозможно, полковник.
Полковник встревожился. Как казначей революционного округа Макондо он совершил
трудный шестидневный переход с казной революционной армии в двух чемоданах,
навьюченных на мула. Он пришел в Неерландский лагерь за полчаса до подписания
договора, волоча за собой издыхающего от голода мула. Полковник Аурелиано Буэндиа
-- главный интендант революционных сил Атлантического побережья -- выдал ему
расписку и включил оба чемодана в реестр имущества, сдаваемого при капитуляции.
-- Это документы огромной важности, -- сказал полковник. -- Особенно собственноручная
расписка полковника Аурелиано Буэндиа.
-- Возможно, -- сказал адвокат. -- Однако эти документы прошли через тысячи
рук и тысячи учреждений и осели Бог знает в каком отделе военного министерства.
-- Документы такого рода не могут пройти незамеченными ни для какого чиновника,
-- сказал полковник.
-- Но за последние пятнадцать лет много раз сменялись сами чиновники, --
заметил адвокат. -- Вспомните, за это время было семь президентов и каждый президент
по меньшей мере десять раз менял свой кабинет, а каждый министр менял своих
чиновников не менее ста раз.
-- Но ведь никто не мог унести эти документы с собой, -- сказал полковник.
-- Каждый новый чиновник обязательно находил их на прежнем месте.
Адвокат отчаялся.
-- Но ведь если теперь эти бумаги выйдут из министерства, они должны будут
совершить новый круг, прежде чем вы опять попадете в список.
-- Все равно, -- сказал полковник.
-- Это еще на сто лет волокиты.
-- Все равно. Кто ждет долго, может подождать еще немного.
Полковник положил на столик в зале пачку линованной бумаги, ручку, промокательную
бумагу, поставил чернильницу. Дверь в спальню он оставил открытой на случай,
если придется советоваться с женой.
Она молилась, перебирая четки.
-- Какое сегодня число?
-- Двадцать седьмое октября.
Он писал очень старательно, положив руку, в которой держал перо, на промокашку,
выпрямив спину, чтобы легче было дышать, -- словом, так, как его учили в школе.
Духота в доме стала невыносимой. Капля пота упала на письмо. Полковник промокнул
ее. Потом попробовал стереть расплывшиеся слова, но получилось грязное пятно.
Однако он не отчаивался. Сделал отметку и переписал на полях: "Все права сохранены".
Затем прочитал абзац.
-- Когда меня включили в список?
Женщина, не прерывая молитвы, задумалась.
-- Двенадцатого августа тысяча девятьсот сорок девятого года.
Почти тотчас пошел дождь. Полковник заполнил страницу крупными, почти детскими
буквами, какими его учили писать в государственной школе в Манауре. Потом вторую
страницу -- до середины -- и поставил подпись.
Он прочитал письмо жене. Она слушала, одобрительно кивая после каждой фразы.
-- Ты бы мог попросить кого-нибудь перепечатать письмо на машинке.
-- Нет, -- ответил полковник. -- Я уже устал просить об одолжениях.
Полчаса он слушал, как дождь стучит по пальмовым листьям на крыше. На город
обрушился настоящий потоп. После наступления комендантского часа опять где-то
начало капать с потолка.
-- Давно бы так, -- сказала женщина. -- Всегда лучше вести свои дела самому.
-- Это никогда не поздно, -- сказал полковник, прислушиваясь, как капает
вода. -- Может быть, вопрос решится раньше, чем кончится срок закладной на дом.
-- Остается два года, -- сказала жена.
Он зажег лампу, нашел течь, подставил миску петуха и вернулся в спальню под
резкие звуки капель, ударяющих о жестяное дно.
-- Может быть, они решат дело до января, чтобы быстрее получить свои деньги,
-- сказал он и сам поверил в это. -- К тому времени пройдет год, как умер Агустин,
и мы сможем пойти в кино.
Она тихо засмеялась.
-- Я даже забыла, какие бывают мультипликации.
Полковник попытался увидеть жену через москитную сетку.
-- Когда ты была в кино в последний раз?
-- В тридцать первом году, -- сказала она. -- Показывали "Завещание мертвеца".
-- С дракой?
-- Это я так и не узнала. Когда призрак хотел украсть у девушки ожерелье,
хлынул ливень.
