Но Шарлотта Бронте остается реалисткой в самом главном - в правдивом и типическом
изображении социальной среды, социальных отношений и человеческих характеров. Дочь
священника, она не остановилась перед убийственной сатирой на духовенство. Наиболее
отталкивающий и гротескный образ в романе - священник Броклхерст, "попечитель" и,
в сущности, убийца девочек-сирот в Ловудской школе. Идеализированные образы священников,
кротких и чуждых корысти, наводнявшие викторианскую литературу, отвергнуты Шарлоттой
Бронте, хорошо знавшей клерикальную среду. В ней она встречала два типа священников
- суровых фанатиков и семейных деспотов (таков был ее отец) и лицемеров, прикрывающих
благочестивыми фразами свою привязанность к земным благам. Оба эти типа выведены
в ее романе.
Молодой пастор Сент-Джон наделен красотой и добродетелью, верностью религиозному
долгу; но, по существу, это педант и фанатик, приносящий в жертву все живые чувства
и человеческие отношения. Писательница тонко подмечает даже оттенок сухого эгоистического
расчета в идеалах и требованиях Сент-Джона, в его рассуждениях о высшем христианском
долге: предлагая Джен Эйр брак без любви и совместную миссионерскую деятельность
в Индии, он стремится приобрести покорную и безропотную подругу, почти рабыню. Недаром
Джен Эйр отвечает ему гневной отповедью: она видела и испытала сама настоящую любовь
и, хотя бежала от нее, теперь застрахована от холодных догматов, принижающих человеческое
чувство. Земная страсть и земное счастье привлекают ее, а не самоубийственное миссионерское
служение. В порыве гнева она говорит Сент-Джону, что презирает и его самого и его
любовь. Сколько смелости нужно было молодой писательнице, дочери пастора, чтобы
открыто восстать против религиозных идеалов самоотречения, против традиционного
(и в основе своей шовинистического) прославления британского миссионерства!
Столь же беспощадна Шарлотта Бронте и к любым проявлениям накопительства, преклонения
перед деньгами. Ужасна история брака, превратившегося для мистера Рочестера в безысходную
трагедию: сначала, в юности, он становится жертвой гнусной торгашеской сделки между
двумя богатыми семьями, скрывшими от него душевную болезнь невесты; потом он оказывается
привязанным на всю жизнь к неизлечимо больной, помешанной женщине. Писательница
выступает здесь против английских государственных законов о браке, начинает спор,
который продолжат такие колоссы, как Голсуорси и Шоу.
Финал романа, когда Джен Эйр возвращается к искалеченному, ослепшему, обедневшему
мистеру Рочестеру и приносит ему помощь и утешение, превращается в своеобразный
апофеоз героини. Свет жертвенного служения Джен Эйр любимому человеку, а также умение
писательницы передать накал страстей, глубину возникающих у героев вопросов и переживаний
снимают тот оттенок слащавости и фальши, который был обычно присущ happy end, счастливому
концу викторианского романа.
Шарлотта Бронте - мастер пейзажа. Она видела мир глазами художника - да она и
была не только писателем, а и художником. Прекрасны и бесконечно разнообразны набросанные
в ее романах ландшафты родной северной Англии, все эти вересковые долины и холмы,
то окутанные голубой дымкой, то залитые лунным светом или обледеневшие, иссеченные
холодным ветром.
Роман "Джен Эйр", одновременно поэтический и беспощадный, стал новым словом в
английской литературе XIX века.
3. Гражданская
ДЖЕН ЭЙР
Глава I
В этот день нечего было и думать о прогулке. Правда, утром мы еще побродили часок
по дорожкам облетевшего сада, но после обеда (когда не было гостей, миссис Рид кушала
рано) холодный зимний ветер нагнал угрюмые тучи и полил такой пронизывающий дождь,
что и речи не могло быть ни о какой попытке выйти еще раз.
Что же, тем лучше: я вообще не любила подолгу гулять зимой, особенно под вечер.
Мне казалось просто ужасным возвращаться домой в зябких сумерках, когда пальцы на
руках и ногах немеют от стужи, а сердце сжимается тоской от вечной воркотни Бесси,
нашей няньки, и от унизительного сознания физического превосходства надо мной Элизы,
Джона и Джоржианы Рид.
Вышеупомянутые Элиза, Джон и Джорджиана собрались теперь в гостиной возле своей
мамы: она полулежала на диване перед камином, окруженная своими дорогими детками
(в данную минуту они не ссорились и не ревели), и, очевидно, была безмятежно счастлива.
Я была освобождена от участия в этой семейной группе; как заявила мне миссис
Рид, она весьма сожалеет, но приходится отделить меня от остальных детей, по крайней
мере до тех пор, пока Бесси не сообщит ей, да и она сама не увидит, что я действительно
прилагаю все усилия, чтобы стать более приветливой и ласковой девочкой, более уживчивой
и кроткой, пока она не заметит во мне что-то более светлое, доброе и чистосердечное;
а тем временем она вынуждена лишить меня всех радостей, которые предназначены для
скромных, почтительных деток.
- А что Бесси сказала? Что я сделала?
- Джен, я не выношу придирок и допросов; это просто возмутительно, когда ребенок
так разговаривает со старшими. Сядь где-нибудь и, пока не научишься быть вежливой,
молчи.
Рядом с гостиной находилась небольшая столовая, где обычно завтракали Я тихонько
шмыгнула туда. Там стоял книжный шкаф; я выбрала себе книжку, предварительно убедившись,
что в ней много картинок. Взобравшись на широкий подоконник, я уселась, поджав ноги
по-турецки, задернула почти вплотную красные штофные занавесы и оказалась, таким
образом, отгороженной с двух сторон от окружающего мира.
Тяжелые складки пунцовых драпировок загораживали меня справа; слева оконные стекла
защищали от непогоды, хотя и не могли скрыть картину унылого ноябрьского дня Перевертывая
страницы, я время от времени поглядывала в окно, наблюдая, как надвигаются зимние
сумерки. Вдали тянулась сплошная завеса туч и тумана; на переднем плане раскинулась
лужайка с растрепанными бурей кустами, их непрерывно хлестали потоки дождя, которые
гнал перед собой ветер, налетавший сильными порывами и жалобно стенавший.
Затем я снова начинала просматривать книгу - это была "Жизнь английских птиц"
Бьюика. Собственно говоря, самый текст мало интересовал меня, однако к некоторым
страницам введения я, хоть и совсем еще ребенок, не могла остаться равнодушной:
там говорилось об убежище морских птиц, о пустынных скалах и утесах, населенных
только ими; о берегах Норвегии, от южной оконечности которой - мыса Линденеса -
до Нордкапа разбросано множество островов:
...Где ледяного океана ширь
Кипит у островов, нагих и диких,
На дальнем севере; и низвергает волны
Атлантика на мрачные Гебриды
Не могла я также пропустить и описание суровых берегов Лапландии, Сибири, Шпицбергена,
Новой Земли, Исландии, Гренландии, "всего широкого простора полярных стран, этих
безлюдных, угрюмых пустынь, извечной родины морозов и снегов, где ледяные поля в
течение бесчисленных зим намерзают одни над другими, громоздясь ввысь, подобно обледенелым
Альпам; окружая полюс, они как бы сосредоточили в себе все многообразные козни сильнейшего
холода". У меня сразу же сложилось какое-то свое представление об этих мертвенно-белых
мирах, - правда, туманное, но необычайно волнующее, как все те, еще неясные догадки
о вселенной, которые рождаются в уме ребенка. Под впечатлением этих вступительных
страниц приобретали для меня особый смысл и виньетки в тексте: утес, одиноко стоящий
среди пенящегося бурного прибоя; разбитая лодка, выброшенная на пустынный берег;
призрачная луна, глядящая из-за угрюмых туч на тонущее судно.
Неизъяснимый трепет вызывало во мне изображение заброшенного кладбища: одинокий
могильный камень с надписью, ворота, два дерева, низкий горизонт, очерченный полуразрушенной
оградой, и узкий серп восходящего месяца, возвещающий наступление вечера.
Два корабля, застигнутые штилем в недвижном море, казались мне морскими призраками.
Страничку, где был изображен сатана, отнимающий у вора узел с похищенным добром,
я поскорее перевернула: она вызывала во мне ужас.
С таким же ужасом смотрела я и на черное рогатое существо, которое, сидя на скале,
созерцает толпу, теснящуюся вдали у виселицы.
Каждая картинка таила в себе целую повесть, подчас трудную для моего неискушенного
ума и смутных восприятий, но полную глубокого интереса, - такого же, как сказки,
которые рассказывала нам Бесси зимними вечерами в тех редких случаях, когда бывала
в добром настроении. Придвинув гладильный столик к камину в нашей детской, она разрешала
нам усесться вокруг и, отглаживая блонды на юбках миссис Рид или плоя щипцами оборки
ее ночного чепчика, утоляла наше жадное любопытство рассказами о любви и приключениях,
заимствованных из старинных волшебных сказок и еще более древних баллад или же,
как я обнаружила в более поздние годы, из "Памелы" и "Генриха, герцога Морландского".
И вот, сидя с книгой на коленях, я была счастлива; по-своему, но счастлива. Я
боялась только одного - что мне помешают, и это, к сожалению, случилось очень скоро.
Дверь в маленькую столовую отворилась.
- Эй, ты, нюня! - раздался голос Джона Рида; он замолчал: комната казалась пустой.
- Куда к чертям она запропастилась? - продолжал он. - Лиззи! Джорджи! - позвал
он сестер. - Джоаны нет здесь. Скажите мамочке, что она убежала под дождик... Экая
гадина!
"Хорошо, что я задернула занавесы", - подумала я, горячо желая, чтобы мое убежище
не было открыто, впрочем, Джон Рид, не отличавшийся ни особой зоркостью, ни особой
сообразительностью, ни за что бы его не обнаружил, но Элиза, едва просунув голову
в дверь, сразу же заявила:
- Она на подоконнике, ручаюсь, Джон. Я тотчас вышла из своего уголка; больше
всего я боялась, как бы меня оттуда не вытащил Джон.
- Что тебе нужно? - спросила я с плохо разыгранным смирением.
- Скажи: "Что вам угодно, мистер Рид?" - последовал ответ. - Мне угодно, чтобы
ты подошла ко мне, - и, усевшись в кресло, он показал жестом, что я должна подойти
и стать перед ним.
Джону Риду исполнилось четырнадцать лет, он был четырьмя годами старше меня,
так как мне едва минуло десять. Это был необычайно рослый для своих лет увалень
с прыщеватой кожей и нездоровым цветом лица; поражали его крупные нескладные черты
и большие ноги и руки. За столом он постоянно объедался, и от этого у него был мутный,
бессмысленный взгляд и дряблые щеки. Собственно говоря, ему следовало сейчас быть
в школе, но мамочка взяла его на месяц-другой домой "по причине слабого здоровья".
Мистер Майлс, его учитель, утверждал, что в этом нет никакой необходимости, - пусть
ему только поменьше присылают из дому пирожков и пряников; но материнское сердце
возмущалось столь грубым объяснением и склонялось к более благородной версии, приписывавшей
бледность мальчика переутомлению, а может быть, и тоске по родному дому.
Джон не питал особой привязанности к матери и сестрам, меня же он просто ненавидел.
Он запугивал меня и тиранил; и это не два-три раза в неделю и даже не раз или два
в день, а беспрестанно. Каждым нервом я боялась его и трепетала каждой жилкой, едва
он приближался ко мне. Бывали минуты, когда я совершенно терялась от ужаса, ибо
у меня не было защиты ни от его угроз, ни от его побоев; слуги не захотели бы рассердить
молодого барина, став на мою сторону, а миссис Рид была в этих случаях слепа и глуха:
она никогда не замечала, что он бьет и обижает меня, хотя он делал это не раз и
в ее присутствии, а впрочем, чаще за ее спиной.
Привыкнув повиноваться Джону, я немедленно подошла к креслу, на котором он сидел;
минуты три он развлекался тем, что показывал мне язык, стараясь высунуть его как
можно больше. Я знала, что вот сейчас он ударит меня, и, с тоской ожидая этого,
размышляла о том, какой он противный и безобразный. Может быть, Джон прочел эти
мысли на моем лице, потому что вдруг, не говоря ни слова, размахнулся и пребольно
ударил меня. Я покачнулась, но удержалась на ногах и отступила на шаг или два.
- Вот тебе за то, что ты надерзила маме, - сказал он, - и за то, что спряталась
за шторы, и за то, что так на меня посмотрела сейчас, ты, крыса!
Я привыкла к грубому обращению Джона Рида, и мне в голову не приходило дать ему
отпор; я думала лишь о том, как бы вынести второй удар, который неизбежно должен
был последовать за первым.
- Что ты делала за шторой? - спросил он.
- Я читала.
- Покажи книжку.
Я взяла с окна книгу и принесла ему.
- Ты не смеешь брать наши книги; мама говорит, что ты живешь у нас из милости;
ты нищенка, твой отец тебе ничего не оставил; тебе следовало бы милостыню просить,
а не жить с нами, детьми джентльмена, есть то, что мы едим, и носить платья, за
которые платит наша мама. Я покажу тебе, как рыться в книгах. Это мои книги! Я здесь
хозяин! Или буду хозяином через несколько лет. Пойди встань у дверей, подальше от
окон и от зеркала.
Я послушалась, сначала не догадываясь о его намерениях; но когда я увидела, что
он встал и замахнулся книгой, чтобы пустить ею в меня, я испуганно вскрикнула и
невольно отскочила, однако недостаточно быстро: толстая книга задела меня на лету,
я упала и, ударившись о косяк двери, расшибла голову. Из раны потекла кровь, я почувствовала
резкую боль, и тут страх внезапно покинул меня, дав место другим чувствам.
- Противный, злой мальчишка! - крикнула я. - Ты - как убийца, как надсмотрщик
над рабами, ты - как римский император!
Я прочла "Историю Рима" Гольдсмита [Гольдсмит Оливер (1728-1774) - английский
писатель, автор романа "Векфильдский священник"] и составила себе собственное представление
о Нероне, Калигуле и других тиранах. Втайне я уже давно занималась сравнениями,
но никогда не предполагала, что выскажу их вслух.
- Что? Что? - закричал он. - Кого ты так называешь?.. Вы слышали, девочки? Я
скажу маме! Но раньше...
Джон ринулся на меня; я почувствовала, как он схватил меня за плечо и за волосы.
Однако перед ним было отчаянное существо. Я действительно видела перед собой тирана,
убийцу. По моей шее одна за другой потекли капли крови, я испытывала резкую боль.
Эти ощущения на время заглушили страх, и я встретила Джона с яростью. Я не вполне
сознавала, что делают мои руки, но он крикнул: - Крыса! Крыса! - и громко завопил.
Помощь была близка. Элиза и Джорджиана побежали за миссис Рид, которая ушла наверх;
она явилась, за ней следовали Бесси и камеристка Эббот. Нас разняли, и до меня донеслись
слова:
- Ай-ай! Вот негодница, как она набросилась на мастера Джона!
