- Ну, я вам всем пожелаю спокойной ночи. - Он сделал рукой жест, указывая на
дверь и как бы говоря этим, что устал от нашего общества и отпускает нас. Миссис
Фэйрфакс сложила вязанье, я взяла свою папку. Мы поклонились ему - он ответил нам
коротким кивком - и вышли.
- Вы сказали, что в мистере Рочестере нет никаких бросающихся в глаза особенностей,
миссис Фэйрфакс, - заметила я, войдя к ней в комнату, после того как уложила Адель.
- А по-вашему, есть?
- Мне кажется, он очень непостоянен и резок.
- Верно. Он может показаться таким новому человеку, но я настолько привыкла к
его манере, что просто не замечаю ее. Да если и есть у него странности в характере,
то их можно извинить.
- Чем же?
- Отчасти тем, что у него такая натура, - а кто из нас в силах бороться со своей
натурой? Отчасти, конечно, тем, что тяжелые мысли мучают его и лишают душевного
равновесия.
- Мысли о чем?
- Прежде всего о семейных неприятностях.
- Но ведь у него нет семьи?
- Теперь нет, но была, по крайней мере были родные. Он потерял старшего брата
всего несколько лет назад.
- Старшего брата?
- Да. Наш мистер Рочестер не так давно стал владельцем этого поместья, всего
девять лет.
- Девять лет - срок немалый. Разве он так любил своего брата, что до сих пор
не может утешиться?
- Ну, это вряд ли; насколько я знаю, между ними часто бывали недоразумения. Мистер
Роланд Рочестер был не совсем справедлив к нашему мистеру Эдварду. Возможно, он
восстановил против него отца. Старик очень любил деньги и старался сохранить семейную
собственность неприкосновенной. Ему не хотелось делить имение, но все же он мечтал
о том, чтобы и мистер Эдвард был богат и поддерживал их имя на должной высоте. И
едва сын достиг известного возраста, как отец предпринял кое-какие меры - не очень-то
красивые - и в результате натворил кучу бед. Старик и мистер Роланд действовали
заодно ради того, чтобы приобрести богатство, и из-за них мистер Эдвард попал в
затруднительное положение. В чем там было дело, я толком так и не знаю, но он не
мог вынести всего того, что на него свалилось. Мистер Рочестер не очень-то легко
прощает. Вот он и порвал с семьей и уже много лет скитается по свету. Мне кажется,
он никогда не живал в Торнфильде больше двух недель сряду, с тех пор как сделался
владельцем этого имения после смерти брата, не оставившего завещания. Неудивительно,
что он ненавидит старый дом и избегает его.
- А почему бы мистеру Рочестеру избегать его?
- Может быть, он кажется ему слишком мрачным.
Этот ответ не удовлетворил меня. Мне хотелось знать больше; однако миссис Фэйрфакс
или не желала, или не могла дать мне более подробных сведений о происхождении и
причинах этих горестей мистера Рочестера. Она утверждала, что они тайна для нее
самой и все ее сведения сводятся к догадкам. Мне было ясно, что она не намерена
продолжать разговор на эту тему, и я прекратила расспросы.
Глава XIV
В последующие дни я мало видела мистера Рочестера. По утрам он был занят всевозможными
делами, а во вторую половину дня приезжали джентльмены из Милкота и из соседних
поместий и нередко оставались обедать. Когда его нога зажила и можно было садиться
на лошадь, он стал много выезжать - очевидно, отдавал визиты - и возвращался домой
только поздно вечером.
В эти дни он даже Адель вызывал к себе только изредка, а я лишь случайно встречалась
с ним в холле, на лестнице или в коридоре, причем иногда он проходил мимо с холодным
и надменным видом, отвечая на мой поклон только кивком или равнодушным взглядом,
- а иногда приветливо кланялся, с чисто светской улыбкой. Эти перемены в его настроениях
не обижали меня, я чувствовала, что все это ко мне не имеет отношения. Тут действовали
какие-то иные причины.
Однажды, когда у него были гости к обеду, он прислал за моей папкой: видимо,
хотел показать мои рисунки. Джентльмены уехали рано; в Милкоте, - так сообщила миссис
Фэйрфакс, - предполагалось какое-то многолюдное собрание. Так как вечер оказался
дождливым и холодным, мистер Рочестер не поехал. Едва гости отбыли, как он позвонил,
- Адель и меня позвали вниз. Я пригладила ей волосы щеткой, одела поизящнее и, убедившись,
что сама, как обычно, несколько напоминаю квакершу и в моем туалете нечего поправлять,
настолько было все просто и скромно, включая и гладкую прическу, спустилась с Аделью
вниз, причем маленькая француженка оживленно обсуждала вопрос о том, пришел ли,
наконец, ее "ящик", который вследствие какой-то ошибки задержался в пути. На этот
раз ее надежды оправдались: когда мы вошли, то увидели на столе долгожданную картонную
коробку. Адель словно инстинктивно угадала, что это ее коробка.
- Ma boite, ma boite! [Моя коробка, моя коробка! (фр.)] - воскликнула она, подбегая
к столу.
- Да, это твоя boite наконец-то! Садись с ней в уголок, о ты, истинная дочь Парижа,
и открой ее, - услышала я низкий насмешливый голос мистера Рочестера, донесшийся
из глубины огромного кресла возле камина. - И смотри, - продолжал он, - не надоедай
мне подробностями этого увлекательного процесса или какими-нибудь замечаниями относительно
содержимого коробки. Словом, производи все операции в полном молчании. Tiens toi
tranquille, enfant comprends tu? [Сиди смирно, дитя, понимаешь? (фр.)]
Но Адель, видимо, не нуждалась в этом предупреждении. Она забралась вместе со
своим сокровищем на диван и торопливо развязывала бечевку, придерживавшую крышку.
Открыв коробку и развернув покровы шелковой бумаги, она только тихо воскликнула:
- Oh ciel! Que c'est beau! [О боже! Какая прелесть! (фр.)] - и предалась восхищенному
созерцанию своих сокровищ.
- А мисс Эйр здесь? - спросил хозяин, приподнимаясь в кресле и оглядываясь на
дверь, возле которой я стояла.
- Так вот вы где! Идите сюда, садитесь. - Он подвинул стул к своему креслу. -
Я не люблю детской болтовни, - продолжал он, - так как я старый холостяк и у меня
нет никаких приятных воспоминаний, связанных с детским лепетом. Я был бы не в состоянии
провести целый вечер наедине с малышом. Не отодвигайте ваш стул, мисс Эйр. Пусть
он стоит там, где я его поставил, то есть - пожалуйста... Черт побери все эти вежливости!
Я постоянно забываю о них... Не испытываю я также особой симпатии и к простодушным
старушкам. Однако о своей мне приходится помнить. Я не имею права забывать о ней,
она все-таки носит фамилию Фэйрфакс, или была замужем за Фэйрфаксом, - а говорят,
что родственниками нельзя пренебрегать.
Он позвонил, прося пригласить миссис Фэйрфакс, которая вскоре явилась со своей
корзиночкой для вязанья.
- Добрый вечер, сударыня! Я послал за вами, рассчитывая на ваше милосердие: я
запретил Адели разговаривать со мной о своих подарках, а она жаждет излиться перед
кем-нибудь. Будьте столь добры, возьмите на себя роль публики и собеседницы. Это
будет истинным благодеянием.
И действительно, едва Адель увидала миссис Фэйрфакс, как усадила ее на диван
и тотчас же выложила ей на колени все те вещицы из фарфора, слоновой кости и воска,
которые нашла в своей boite. Она засыпала ее объяснениями на ломаном английском
языке, на котором тогда говорила.
- Теперь я выполнил свой долг внимательного хозяина, - продолжал мистер Рочестер,
- то есть предоставил гостям занимать друг друга, и могу на свободе подумать о собственных
удовольствиях. Мисс Эйр, подвиньте ваш стул еще немного вперед, вы все-таки сидите
слишком позади меня. Чтобы видеть вас, я должен переменить свое положение в удобном
кресле, а я отнюдь не собираюсь этого делать.
Я исполнила его требование, хотя гораздо охотнее осталась бы в тени; но мистер
Рочестер так умел приказывать, что вы поневоле ему повиновались.
Мы сидели, как я уже упоминала, в столовой; люстра, зажженная к обеду, заливала
комнату праздничным светом. Ярко пылал камин, красные драпировки тяжелыми пышными
складками свисали с высокого окна и с еще более высокой арки; все было тихо, слышалась
только сдержанная болтовня Адели (она не смела говорить слишком громко) да во время
пауз доносился шум зимнего дождя, хлеставшего в оконные стекла.
Сейчас мистер Рочестер, сидевший в своем роскошном кресле, выглядел иначе, чем
обычно. Он был не такой строгий, не такой угрюмый. Его губы улыбались, глаза блестели,
может быть от выпитого вина, - в чем я не уверена, но что было весьма вероятно.
Словом, после обеда его настроение слегка поднялось. Он стал гораздо общительнее
и откровеннее, гораздо снисходительнее и добродушнее, чем казался по утрам. И все
же лицо его оставалось довольно мрачным, голова была откинута на мягкую спинку кресла;
словно высеченные из гранита черты и темные глаза озаряло пламя камина, - а глаза
у него были действительно прекрасные - большие, черные, и в их глубине что-то все
время менялось, в них на мгновение вспыхивала какая-то мягкость или что-то близкое
к ней.
Минуты две он смотрел на огонь, а я смотрела на него. Вдруг он обернулся и перехватил
мой взгляд, прикованный к его лицу.
- Вы рассматриваете меня, мисс Эйр, - сказал он. - Как вы находите, я красив?
Если бы у меня было время подумать, я бы ответила на этот вопрос так, как принято
отвечать в подобных случаях: что-нибудь неопределенное и вежливое, но ответ вырвался
у меня до того, как я успела удержать его:
- Нет, сэр!..
- Честное слово, в вас есть что-то своеобразное! Вы похожи на монашенку, когда
сидите вот так, сложив руки, - тихая, строгая, спокойная, устремив глаза на ковер,
за исключением тех минут, впрочем, когда ваш испытующий взор устремлен на мое лицо,
как, например, сейчас; а когда задаешь вам вопрос или делаешь замечание, на которое
вы принуждены ответить, вы сразу ошеломляете человека если не резкостью, то, во
всяком случае, неожиданностью своего ответа. Ну, так как же?
- Сэр, я слишком поторопилась, прошу простить меня. Мне следовало сказать, что
нелегко ответить сразу на вопрос о наружности, что вкусы бывают различны, что дело
не в красоте и так далее.
- Вот уж нет, вам не следовало говорить ничего подобного. Скажите тоже - дело
не в красоте! Вместо того чтобы смягчить ваше первое оскорбление, утешить меня и
успокоить, вы говорите мне новую колкость. Продолжайте. Какие вы находите во мне
недостатки? По-моему, у меня все на месте и лицо, как у всякого другого?..
- Мистер Рочестер, разрешите мне взять назад мои слова; я не то хотела сказать,
это была просто глупость.
- Вот именно, я тоже так думаю, и вам придется поплатиться за нее. Ну, давайте
разберемся: мой лоб вам не нравится?
Он приподнял черную прядь волос, лежавшую над его бровями, и показал высокий,
умный лоб; лицу его, однако, недоставало выражения доброты и снисходительности.
- Что ж, сударыня, я, по-вашему, дурак?
- Отнюдь нет, сэр. Но не примите за грубость, если я отвечу вам другим вопросом:
считаете ли вы себя человеком гуманным?
- Ну вот опять! Колкость вместо ожидаемого комплимента. А все потому, что я заявил
о своей нелюбви к детям и старушкам. Нет, молодая особа, я не слишком гуманен, но
совесть у меня есть. - И он указал на выпуклости своего лба, которые, как говорят,
свидетельствуют о чувствительной совести и которые были у него, к счастью, достаточно
развиты, придавая особую выразительность верхней части лица. - Кроме того, - продолжал
он, - в моей душе жила когда-то своеобразная грубоватая нежность, и в вашем возрасте
я был довольно отзывчив, особенно по отношению к угнетенным, несчастным и забитым.
Но с тех пор жизнь сильно потрепала меня, она основательно обработала меня своими
кулаками, и теперь я могу похвастаться тем, что тверд и упруг, как резиновый мяч,
хотя в двух-трех местах сквозь оболочку мяча можно проникнуть вглубь и коснуться
чувствительной точки, таящейся в самой средине. Так вот, смею я надеяться?
- Надеяться на что, сэр?
- На мое превращение из резинового мяча в живого человека.
"Нет, он, наверное, выпил лишнее!" - решила я, не зная, что ответить на этот
странный вопрос. Действительно, откуда мне было знать, способен он на это превращение
или нет?
- Вы очень смущены, мисс Эйр, и хотя вас нельзя назвать хорошенькой, так же как
меня нельзя назвать красавцем, смущение вам идет; кроме того, оно отвлекает ваш
взгляд от моей физиономии и заставляет вас рассматривать цветы на ковре; поэтому
продолжайте смущаться. Сударыня, я расположен быть сегодня общительным и откровенным!
После этого заявления он поднялся с кресла и встал, положив руку на мраморную
каминную доску. В этой позе его фигура была видна так же отчетливо, как и лицо.
Ширина плеч не соответствовала росту. Вероятно, многие сочли бы его некрасивым,
однако в его манере держаться было столько бессознательной гордости, столько непринужденности,
такое глубокое равнодушие к своему внешнему облику, такая надменная уверенность
в превосходстве своих более высоких качеств, заменяющих физическую красоту, что,
глядя на него, вы невольно готовы были поверить в него, как он сам в себя верил.
- Я расположен сегодня быть общительным и откровенным, - повторил он. - Вот почему
я послал за вами. Меня не удовлетворяет общество камина и подсвечников, а также
Пилота, ибо они вовсе лишены дара речи. Адель уже чуть-чуть лучше, но и она не годится;
то же самое и миссис Фэйрфакс. Вы же, я в этом уверен, можете, если захотите, удовлетворить
моим требованиям. Вы заинтересовали меня в первый же раз, когда я вас сюда позвал.
С тех пор я почти забыл вас, другие мысли занимали меня. Но сегодня я решил провести
спокойный вечер, отбросив все, что докучает мне, и помнить только приятное. Мне
хотелось бы заставить вас высказаться, узнать вас лучше, поэтому - говорите.
Вместо того чтобы заговорить, я улыбнулась. Это была отнюдь не снисходительная
или покорная улыбка.
- Говорите же, - настаивал он.
- Но о чем, сэр?
- О чем хотите. Я целиком предоставляю вам и выбор темы и ее обсуждение.
Я сидела и молчала. "Если он хочет, чтобы я говорила единственно ради того, чтобы
болтать, то увидит, что напрасно обратился за этим ко мне", - думала я.
- Вы онемели, мисс Эйр?
Я все еще молчала. Он слегка наклонил ко мне голову и бросил на меня быстрый
взгляд, словно проникший в самую глубину моей души.
- Упрямитесь? - сказал он. - Рассердились? О, это понятно. Я высказал свое требование
в нелепой, почти дерзкой форме. Мисс Эйр, я прошу извинить меня. Прежде всего имейте
в виду, что я вовсе не хочу обращаться с вами, как с существом, ниже меня стоящим,
то есть (поправился он) я притязаю только на то превосходство, которое дают мне
двадцать лет разницы между нами и целый век жизненного опыта. Это вполне законно
et j'y tiens [и я на этом настаиваю (фр.)], - как сказала бы Адель; и вот на основе
этого превосходства, и только его, я прошу вас теперь быть такой доброй и немножко
поговорить со мной, чтобы отвлечь меня от мыслей, которые окончательно мне опостылели
и тревожат меня, как больной зуб.
