Полагаю, что мадам сама наставляла себя. В ее поведении не было заметно ни душевной
слабости, ни странностей. Правда, ей не пришлось преодолевать, заглушать в себе
истинную страсть или испытывать боль от неудовлетворенной нежности. Правда и то,
что настоящее призвание и серьезное дело заполняли ее время, привлекали к себе мысли
и требовали внимания. Особенно же важно, что она обладала таким полноценным здравым
смыслом, который присущ отнюдь не всем женщинам и не всем мужчинам. Благодаря сочетанию
всех этих достоинств она вела себя мудро - превосходно вела себя. Браво! Еще раз
браво, мадам Бек! Я видела, как вы померялись силами с демоном соблазна, - вы храбро
сражались и победили!
Глава XII
ЛАРЧИК
За нашим домом на улице Фоссет был сад - для городского центра большой и, по
моим воспоминаниям, тенистый; однако время, как и расстояние, приукрашивает картины
прошлого, да к тому еще сколь пленительными кажутся одинокий куст и заросший зеленью
кусочек земли меж каменных домов, у глухой стены, на разогретой солнцем мостовой!
По преданию, дом мадам Бек в незапамятные времена был монастырем. Говорили, что
в далеком прошлом - как давно, не могу сказать, но думаю, несколько веков назад,
- до того, как город включил эти места в свои границы, когда кругом еще расстилались
пересеченные дорогами пашни, а в окруженном деревьями приюте уединения укрывалась
святая обитель, здесь произошло какое-то страшное событие, от которого кровь леденеет
в жилах; с тех пор идет молва о том, что в этом месте водится привидение. Ходили
туманные слухи, что где-то в окрестностях дома один или несколько раз в году, ночью,
появляется монахиня в черно-белом одеянии. Привидение, должно быть, выдворили из
этих мест еще несколько столетий тому назад, и теперь вся округа застроена домами,
но кое-что напоминает о монастыре, например, древние громадные фруктовые деревья,
которые до сих пор освящают эти места. Откинув слой покрытой мхом земли под прожившей
мафусаилов век высохшей грушей - лишь несколько живых веток добросовестно покрывались
весной ароматными белоснежными цветами, - вы могли увидеть меж полуобнаженных корней
кусочек гладкой черной каменной плиты. По слухам, недостоверным и неподтвержденным,
но передаваемым из поколения в поколение, эта плита закрывала вход в склеп, где
глубоко под землей, покрытой травой и цветами, покоятся останки девушки, которую
в мрачную эпоху средневековья по приговору церковного суда заживо похоронили за
нарушение монашеского обета. Вот ее призрака и боялись трусы на протяжении многих
веков, когда страдалица уже превратилась в прах; робкие пугливые души принимали
игру лунного света в колышущихся на ветру густых зарослях сада за черное монашеское
платье и белый шарф.
Но независимо от романтических бредней старый сад был полон очарования. Летом
я обычно вставала пораньше, чтобы в одиночестве насладиться его красотой, а вечерами
любила бродить одна, встречать восходящую луну, ощущать поцелуи вечернего ветерка
или скорее воображать, чем чувствовать свежесть выпадающей росы. Зеленел дерн, белели
посыпанные гравием дорожки, а яркие, как солнце, настурции живописно теснились около
корней гигантских фруктовых деревьев, обросших повиликой. В тени акации пряталась
большая беседка, а другая, поменьше, стояла более уединенно среди вьющегося винограда,
который покрывал всю высокую серую стену и, кудрявясь, щедро свешивал гроздья к
потаенному месту, где с ними венчались жасмин и плющ.
Конечно, при ярком, лишенном таинственности свете дня, когда многочисленные питомцы
мадам Бек - приходящие и пансионерки - вырывались на волю и разбегались по саду,
стараясь перещеголять в криках и прыжках обитателей расположенного рядом мужского
коллежа, сад превращался в довольно скучное, истоптанное место. Но зато как приятно
было прогуливаться по тихим аллеям и слушать мелодичный, нежный, величественный
звон колоколов на соборе Иоанна Крестителя в час прощания с заходящим солнцем.
Как-то вечером я совершала подобную прогулку, и мирная тишина, ласковая прохлада,
ароматное дыхание цветов, которые охотнее отдавали его росе, чем горячему солнцу,
- все это задержало меня в саду позднее обычного - до глубоких сумерек. В окне молельни
зажегся свет, это означало, что все обитатели дома - католики - собрались для вечерней
молитвы, ритуала, от которого я, как протестантка, время от времени уклонялась.
"Подожди еще мгновение, - шептали мне уединение и летняя луна, - побудь с нами;
все тихо кругом; целую четверть часа твоего отсутствия никто не заметит; дневная
жара и суета утомили тебя - наслаждайся этими бесценными минутами".
На глухие задние фасады домов, стоящих в саду, с одной стороны выходил длинный
ряд строений, где располагались жилые комнаты соседнего коллежа. Эти каменные стены
тоже были глухими, лишь на самом верху виднелись окошки комнат для женской прислуги,
находившихся в мансарде, да еще в нижнем этаже было прорублено окно, за которым,
по слухам, была не то спальня, не то кабинет одного из учителей. Хотя это место
было, таким образом, совершенно безопасным, ученицам запрещалось ходить в этой части
сада по аллее, тянувшейся параллельно очень высокой стене. Аллею называли "l'allee
defendue"*, и девочке, осмелившейся ступить сюда ногой, грозило самое строгое наказание,
какое только допускалось мягкими правилами заведения мадам Бек. Учителя посещали
это место безнаказанно, но, поскольку дорожка была очень узкой, а неухоженные кусты
разрослись по обе стороны так густо, что образовали крышу из ветвей и листьев, через
которую проникали лишь солнечные блики, мало кто посещал аллею даже днем, а уж в
темноте ее и вовсе избегали.
______________
* Запретная аллея (фр.).
С самого начала мне захотелось нарушить этот обычай, ибо меня привлекали уединенность
и царивший здесь мрак. Долгое время я боялась показаться странной, но по мере того,
как окружающие привыкали ко мне, моим особенностям и чертам характера, - а они не
были ни столь поразительны, чтобы привлекать внимание, ни столь неприемлемы, чтобы
вызывать раздражение, а просто родились вместе со мной и расстаться с ними означало
бы потерять самое себя, - я постепенно стала частой посетительницей этой заросшей
узкой тропинки. Я принялась ухаживать за бледными цветочками, пробившимися меж густых
кустов, очистила от собравшихся за много лет осенних листьев деревенскую скамейку
в дальнем конце аллеи и вымыла ее, взяв у кухарки Готон ведро и жесткую щетку. Мадам
застала меня за работой и одобрительно улыбнулась, не знаю, правда, насколько искренне,
но на вид улыбка казалась непритворной.
- Voyez-vous, - воскликнула она, - comme elle est propre, cette demoiselle Lucie!
Vous aimez donc cette allee, Meess?*
______________
* Взгляните только, какая искусница эта мадемуазель Люси! Вам нравится эта аллея,
мисс? (фр.)
- Да, - ответила я, - здесь тихо и прохладно.
- C'est juste*, - благодушно заметила она и любезно разрешила мне проводить здесь
сколько угодно времени, сказав, что надзор за пансионерками не входит в мои обязанности
и я могу не сопровождать их во время прогулок, но она просит меня позволить ее детям
приходить сюда, чтобы разговаривать со мной по-английски.
______________
* Верно (фр.).
В тот вечер, о котором идет речь, я сидела на скрытой в кустах скамейке, очищенной
ото мха и плесени, и прислушивалась к звукам городской жизни, доносившимся словно
издалека. На самом же деле пансион стоял в центре города, и от нас до парка можно
было дойти за пять минут, а до зданий, отличавшихся ослепительной роскошью, - за
десять. Совсем рядом с нами тянулись широкие, ярко освещенные улицы, где в это время
суток бурлила жизнь - экипажи мчали седоков на балы и в оперу. Тот самый час, когда
у нас в монастыре тушили огни и опускали полог у каждой постели, призывал веселый
город, окружающий нас, предаться праздничным удовольствиям. Однако я никогда не
задумывалась над этим контрастом, ибо мне от природы мало свойственно стремление
к радости и веселью; я никогда не бывала ни на балу, ни в опере, и, хотя не раз
слышала о них и даже хотела бы увидеть собственными глазами, меня не одолевало желание,
если удастся, участвовать в них или блистать в некоем далеком праздничном мире:
я не испытывала ни страстного тяготения, ни жажды прикоснуться к этому миру, а лишь
сдержанный интерес увидеть нечто новое.
В небе блестел лунный серп, мне он был виден через просвет между сплетенными
ветвями над головой. В этом краю, среди чужих, лишь луна и звезды казались мне давними
знакомыми, ведь их я знала с детства. Сколько раз в безвозвратно ушедшие дни я видела
на синем небе доброй Старой Англии золотистый серп с темным кругом в изгибе, прижавшийся
к доброму старому боярышнику, возвышающемуся на пригорке над добрым старым полем;
теперь же он притулился у величественного шпиля в этом столичном городе.
О, мое детство! Только вспоминая о нем, давала я волю своим чувствам, которые
смиряла в повседневной жизни, сдерживала в разговорах с людьми и прятала поглубже,
чтобы всегда сохранять безучастный вид. К моему настоящему мне следовало относиться
стоически, о будущем лучше было совсем не думать. Я намеренно заглушала и подавляла
жар моей души.
Мне не свойственно забывать события, которые вызвали у меня особую тревогу -
в описываемое время, например, меня приводили в смятение стихийные бедствия, они
внушали мне страх, будя в душе чувства, которые я старалась убаюкать, и неодолимые
стремления, которые я не имела возможности удовлетворить. Однажды ночью разразилась
гроза: наши постели сотрясались от ураганного ветра, католички вскочили и начали
молиться своим святым, меня же буря властно пробудила к жизни и действию. Я встала,
оделась, ползком выбралась наружу через узкое окно и уселась на выступ под ним,
спустив ноги на крышу прилегающего низкого здания. Воздух был напоен влагой, кругом
бушевала гроза и царила непроглядная тьма. В спальне все собрались вокруг ночника
и громко молились. Я не могла заставить себя вернуться в комнату: не было сил расстаться
с ощущением неистового восторга от бури и ветра, поющих такую песнь, какую человек
не способен выразить словами, невозможно было оторваться от ошеломляюще величественного
зрелища - туч, раскалываемых и пронзаемых слепяще яркими вспышками молний.
Тогда и весь следующий день меня терзало страстное желание вырваться из оков
моего существования и полететь навстречу неизведанному. Эту тоску и все подобные
чувства следовало умертвить, что я, образно говоря, и делала, следуя примеру Иаили,
которая вбила Сисаре{120} кол в висок. Но в отличие от Сисары, мои чувства не погибли,
а лишь замерли и время от времени непокорно дергались на колу; тогда виски кровоточили,
а мозг содрогался.
В тот вечер, о котором я уже упоминала, ни дух протеста, ни печаль не терзали
меня. Мой Сисара тихо лежал в шатре и дремал, и, если во сне ожесточалась боль,
над ним склонялся некто идеальный, некто подобный ангелу и лил бальзам на измученные
виски, держал перед его смеженными очами волшебное зеркало, сладостные и торжественные
видения которого наполняли его сны, и освещал лунным блеском крыльев и одеяния пригвожденного
к полу Сисару, порог шатра и все окрест. Иаиль, жестокая женщина, сидела в сторонке,
несколько подобревшая к пленнику, и нетерпеливо и преданно ожидала возвращения Хевера.
Этим я хотела сказать, что прохладная тишина и росистая свежесть ночи ниспослала
мне надежду - не ожидание чего-то определенного, а всеохватывающее чувство воодушевления
и внутреннего покоя.
Разве столь ровное, безмятежное, необычное настроение не предвестник счастья?
Увы, ничего хорошего не произошло! Тотчас же вмешалась грубая действительность,
большей частью исполненная зла и вызывающая отвращение.
В напряженной тишине, объявшей дома, окаймляющие аллею деревья и высокую стену,
я услышала звук: скрипнула створка окна (здесь все окна створчатые, на петлях).
Не успела я взглянуть, кто открыл окно и на каком этаже, как у меня над головой
качнулось дерево, словно от удара метательным снарядом, и что-то упало прямо к моим
ногам.
На соборе Иоанна Крестителя пробило девять, день угасал, но еще не стемнело -
молодой месяц почти не излучал света, но темно-золотистые тона в том месте небосвода,
где сверкали последние лучи заходящего солнца, и кристальная прозрачность широкой
полосы неба над ним продлевали летние сумерки, так что мне удалось, выйдя из-под
тени ветвей, разобрать мелкие буквы письма. Без труда я обнаружила, что метательным
снарядом оказалась шкатулка из раскрашенной слоновой кости. Крышка маленького ларца
легко открылась, а внутри лежали фиалки, покрывавшие сложенный в несколько раз листок
розовой бумаги - записку с надписью "Pour la robe grise"*. Я действительно была
в дымчато-сером платье.
______________
* "Той, что в сером платье" (фр.).
Итак, что же это? Любовное письмо? Я слышала, что бывают такие, но не имела чести
видеть их, а уж тем более держать в руках. Неужели сейчас ко мне попал именно этот
предмет?
Едва ли - я и не помышляла о подобных вещах. Меня никогда не занимали мысли о
поклонниках или обожателях. Все учительницы лелеяли мечту обрести возлюбленного,
а одна (она несомненно относилась к числу легковерных людей) даже надеялась, что
выйдет замуж. Все ученицы старше четырнадцати лет знали, что их в будущем ожидает
замужество, а некоторых родители обручили с самого детства. В эту сферу чувств и
надежд моим мыслям, а тем более чаяниям, запрещалось вторгаться. Выезжая в город,
прогуливаясь по бульварам или просто посещая мессу, другие учительницы непременно
(по их рассказам) встречали какого-нибудь представителя "противоположного пола",
восхищенный, настойчивый взгляд которого укреплял в них веру в свою способность
нравиться и пленять. Не могу сказать, что их и мой житейский опыт совпадали. Совершенно
убеждена, что, когда я ходила в храм или совершала прогулки, никто не обращал на
меня ни малейшего внимания. Все девушки и женщины, обитавшие в нашем доме на улице
Фоссет, утверждали, что каждую из них одарил восторженным сиянием голубых глаз наш
юный доктор. Как это ни унизительно, но я вынуждена признаться, что оказалась исключением:
глядя на меня, голубые глаза были столь же ясны и спокойны, сколь небо, с которыми
они совпадали по цвету. Так уж повелось: я слышала, как об этом говорят другие,
нередко удивлялась их веселости, уверенности в себе и самодовольству, но даже не
пыталась взглянуть и попристальней рассмотреть стезю, по которой, мне казалось,
они шагают столь бесстрашно. Словом, письмо не было любовной запиской, и, окончательно
убежденная в этом, я хладнокровно открыла его. Перевожу, что там было написано:
