- Все это, - продолжала она, - случилось тридцать лет тому назад. С тех пор я
непрестанно страдаю. Боюсь, что я не извлекла надлежащего урока из постигших меня
горестей. Мягкие, добросердечные натуры стремились бы к праведности, люди сильные
и порочные превратились бы в демонов, а я - я так и осталась удрученной горем, себялюбивой
женщиной.
- Но вы делаете много добра, - сказала я, так как все знали, что она щедро раздает
милостыню.
- То есть не жалею денег на помощь несчастным? Что же в этом особенного? Ведь
от меня не требуется ни усилий, ни жертв. Но я надеюсь, что отныне мною будут владеть
более благородные помыслы, которые подготовят меня к встрече с Фрэнком. Я все еще
думаю о Фрэнке больше, чем о боге, и если столь долгую и беспримерную любовь к смертному
сочтут за богохульство, у меня остается мало надежд на спасение души. Ну, Люси,
а что вы думаете? Будьте моим духовником и скажите свое мнение.
Я не смогла ответить на ее вопрос - у меня не хватало слов. Но она, не заметив
моего молчания, продолжала:
- Вы правы, дитя мое. Мы должны сознавать, что господь милосерден, но не всегда
постижим. Мы должны смиряться перед судьбой, какова бы она ни была, и стараться
делать счастливыми других. Не правда ли? Вот завтра я и начну прилагать старания
к тому, чтобы сделать вас счастливой. Я попытаюсь распорядиться так, Люси, чтобы
после моей смерти вы больше не испытывали нужды. Я много говорю, у меня даже разболелась
голова, но все равно я счастлива. Ложитесь спать - уже пробило два. Как поздно вы
засиделись, вернее, как долго я, со свойственным мне эгоизмом, вынуждаю вас бодрствовать.
Идите к себе и не беспокойтесь обо мне, я чувствую, что буду хорошо спать.
Она затихла и, казалось, задремала. Я пошла в свой уголок, отгороженный от ее
спальни. Ночь прошла спокойно, спокойно и безболезненно наступил и конец моей госпожи
- утром ее нашли бездыханной, уже почти холодной, лицо у нее было мирным и безмятежным.
Ее возбужденное состояние и резкая перемена настроения были предзнаменованием наступающего
сердечного приступа, который в одно мгновение оборвал жизнь, столь долго подтачиваемую
недугами.
Глава V
СТРАНИЦА ПЕРЕВПРНУТА
После смерти моей госпожи я опять осталась одна и должна была искать новое место.
К этому времени нервы у меня расшатались, но немного, совсем немного. Полагаю, и
выглядела я неважно: худая, изможденная, с ввалившимися глазами, похожая на сиделку,
проводящую ночи у постели больного, на переутомленную служанку или запутавшегося
в долгах безработного. Однако я не запуталась в долгах и не оказалась в крайней
бедности. Хотя мисс Марчмонт не успела обеспечить мое будущее, что, судя по ее словам
в ту последнюю ночь, она намеревалась сделать, после похорон ее троюродный брат,
наследник состояния, полностью заплатил причитавшееся мне жалованье; у него было
лицо скряги, с острым носом и втянутыми висками, и, как я узнала впоследствии, он
в самом деле был скуп, в отличие от своей покойной родственницы, память которой
по сей день благословляют бедные и обездоленные. Я располагала тогда пятнадцатью
фунтами, физическое и душевное здоровье мое было подорвано, но не сломлено. По сравнению
со многими другими я находилась в завидном положении. Однако и в довольно затруднительном:
меня очень тревожило, что через неделю мне предстояло оставить свое тогдашнее жилье,
а поселиться было негде.
Оставалось обратиться за советом к бывшей служанке нашей семьи, моей няне, которая
теперь служила экономкой в богатом доме неподалеку от того места, где жила мисс
Марчмонт. Я провела у нее несколько часов, она успокаивала меня, но ничем не могла
помочь. Я вышла от нее в сумерки, пребывая по-прежнему в растерянности. Мне предстояло
пройти две мили; вечер был ясный и морозный. Несмотря на одиночество, бедность и
сложность моего положения, сердце, напоенное силами юности, - ведь мне шел только
двадцать третий год, - билось ровно и сильно. Да, конечно, оно билось сильно, иначе
я бы дрожала от страха на пустынной дороге, которая тянулась по безмолвному полю,
где не видно было ни деревушки, ни домика; мне было бы страшно, потому что луна
скрылась, и я определяла направление по звездам; мне было бы особенно страшно из-за
того, что на севере горело столь редкое и таинственное полярное сияние. Однако это
величественное зрелище вызвало во мне не страх, а совсем иные чувства. Казалось,
оно вливало в меня новые силы. Ветерок, сопровождавший его, ободрял меня и укреплял
мой дух. Мне была ниспослана дерзкая мысль, и ее тотчас впитал мой окрепший разум.
"Оставь пустынные края, - послышался мне голос, - и уходи отсюда".
"Куда?" - спросила я.
Ответ последовал быстро: идя по сельскому приходу, расположенному в равнинной
плодородной центральной части Англии, я мысленным взором увидела невдалеке то, чего
наяву мне никогда не приходилось видеть, - я увидела Лондон.
На следующий день я опять навестила няню и сообщила ей о моем намерении.
Миссис Баррет была женщиной серьезной и рассудительной, хотя знала белый свет
немногим лучше моего. Однако при всей своей серьезности и рассудительности она не
сочла мою мысль безумной. Я действительно умела вести себя очень сдержанно и потому
могла совершать кое-какие поступки, не только не вызывая осуждения, но часто получая
одобрение; если бы подобные поступки я совершала в возбужденном или расстроенном
состоянии, многие сочли бы меня фантазеркой и фанатичкой.
Перебирая апельсинные корки для мармелада, няня не торопясь рассуждала о том,
какие трудности могут возникнуть у меня на пути. Вдруг мимо окна пробежал ребенок
и ворвался в комнату. Пританцовывая и смеясь, этот хорошенький мальчик подскочил
ко мне, а я посадила его на колени, так как знала и ребенка и его мать - замужнюю
дочь хозяина дома.
Теперь мы с его матерью принадлежали к разным кругам общества, но когда мне было
десять, а ей шестнадцать лет, учились в одной школе, и я помнила ее миловидной девушкой,
но настолько бездарной, что она училась на класс ниже меня.
Я любовалась прекрасными глазами мальчика, когда вошла его мать - миссис Лей.
Какой красивой и приятной женщиной стала некогда хорошенькая и добродушная, но глупенькая
девочка! Замужество и материнство - вот что изменило ее подобным образом, впоследствии
мне не раз приходилось наблюдать такие же перемены и в менее привлекательных девушках.
Меня она не узнала. Я тоже изменилась, боюсь, правда, что не в лучшую сторону. Я
не стала напоминать ей о себе - зачем? Она пришла, чтобы взять сынишку на прогулку,
ее сопровождала няня с младенцем на руках. Я рассказываю об этом эпизоде только
для того, чтобы отметить, что, обращаясь к няне, миссис Лей говорила по-французски
(кстати, говорила очень плохо, с безнадежно скверным произношением, невольно напомнившим
мне наши школьные дни), и я поняла, что няня - иностранка. Мальчик болтал по-французски
свободно. Когда вся компания удалилась, миссис Баррет заметила, что ее юная госпожа
привезла иностранную няню два года тому назад из поездки по Европе, с ней обращаются
почти как с гувернанткой и вся ее работа - гулять с маленьким и разговаривать по-французски
с мастером Чарльзом, а еще, - добавила миссис Баррет, - она рассказывает, что за
границей многим англичанкам живется не хуже, чем ей здесь.
Я спрятала случайные сведения в памяти, как экономные хозяйки прячут в кладовую
казалось бы бесполезные обрывки и кусочки, которые, по их дальновидному предположению,
можно будет когда-нибудь использовать. Перед уходом мой старый друг миссис Баррет
дала мне адрес респектабельной старинной гостиницы в Сити, где, сказала она, часто
останавливались в прежние времена мои дядья.
Уезжая в Лондон, я подвергала себя не столь большому риску и проявляла не столь
большую предприимчивость, как может подумать читатель. Проехать мне нужно было всего
пятьдесят миль, и средств у меня было достаточно, чтоб оплатить дорогу, прожить
там несколько дней и вернуться обратно, если ничто меня там не привлечет. Я относилась
к этой поездке скорее как к кратковременному отдыху, который в кои-то веки разрешил
себе измученный работой человек, чем как к смертельному риску. Все свои поступки
нужно оценивать сдержанно, тогда человек сохраняет душевное и физическое спокойствие
и не приходит в возбужденное состояние, вызываемое слишком пылким воображением.
В те времена на дорогу в пятьдесят миль уходил целый день (я говорю о давно прошедших
днях; до недавних пор мои волосы сопротивлялись морозам времени, но теперь они,
наконец, побелели и лежат под белым чепцом, как снег под снегом). В сырой февральский
вечер, около девяти часов, я приехала в Лондон.
Мой читатель, я уверена, не поблагодарил бы меня за подробное поэтическое описание
первых впечатлений, и я рада этому, ибо у меня не было на них ни времени, ни настроения:
ведь в тот поздний, темный, сырой и дождливый вечер я оказалась в многолюдном, но
для меня пустынном, огромном городе, величие и непостижимость которого подвергали
тяжелейшему испытанию все способности к ясному мышлению и непоколебимому самообладанию,
коими природа, не наделив меня иными, более блестящими свойствами, все-таки, видимо,
одарила меня.
Когда я вышла из дилижанса, произношение кебмена и людей, ожидающих дилижанс,
показалось мне незнакомым, почти как иностранная речь. Мне никогда не приходилось
слышать, чтобы по-английски говорили так отрывисто. Однако мне все же удалось понять,
что они говорят, и объясниться самой в той мере, в какой было нужно, чтобы меня
и мои вещи препроводили в гостиницу, рекомендованную мне миссис Баррет. Сколь рискованным,
угнетающим и неразумным представился теперь мне мой побег! Впервые в Лондоне, впервые
в гостинице, утомленная путешествием, подавленная темнотой, окоченевшая от холода,
лишенная и житейского опыта, и возможности получить совет, - и при этом вынужденная
действовать.
Я обратилась к своему здравому смыслу. Но мой здравый смысл, оцепеневший и растерянный,
как, впрочем, и все остальные чувства, стал судорожно выполнять свои обязанности
только под напором неумолимых обстоятельств. Подгоняемый таким образом, он заплатил
носильщику, и я, учитывая наше критическое положение, не очень рассердилась на него,
когда носильщик его изрядно обсчитал; потом мой здравый смысл попросил слугу провести
нас в комнату, робко вызвал горничную и, более того, даже перенес, не струсив, надменность
этой леди, когда она, наконец, появилась.
Эта девица, как мне до сих пор помнится, являла собой образец городского представления
о привлекательности и изяществе.
Я и вообразить не могла, что человеческие руки могут сотворить столь нарядные
передник, наколку и платье. В ее бойкой и жеманной речи звучала самоуверенность
и презрение к моему робкому тону, а ее щегольской наряд словно бросал вызов моему
простому деревенскому платью.
"Ну что ж, ничего не поделаешь, - подумала я, - зато обстановка и окружение у
меня новые; это пойдет мне на пользу".
Разговаривая спокойно и сдержанно и с заносчивой юной особой, и со слугой, который
в своем черном сюртуке и белом шейном платке походил на пастора, я вскоре добилась
от них вежливого обращения. Они, вероятно, сначала подумали, что я тоже служанка,
но через некоторое время изменили свое мнение и стали относиться ко мне с пренебрежительной
учтивостью.
Я держалась бодро, пока, поужинав, грелась у камина, уединившись в своей комнате;
когда же я присела около кровати и положила голову и руки на подушку, меня охватила
смертная тоска. Внезапно весь ужас положения раскрылся перед моим внутренним взором,
я ощутила, сколь оно нелепо и безысходно. Что я делаю, совершенно одна, в громадном
Лондоне? Как поступить мне завтра? На что надеяться? Кто из друзей есть у меня на
земле? Откуда я пришла? Куда мне идти? Что делать?
Я залила подушку, руки и волосы потоком слез. За приступом рыданий последовала
долгая мрачная пауза, заполненная горькими думами, но все же я не жалела о своем
поступке и не собиралась отказываться от своего намерения. Смутная, но крепкая уверенность,
что лучше двигаться вперед, чем назад, что я способна идти вперед и со временем
выйду на дорогу, пусть узкую и тяжелую, возобладала над всеми другими чувствами:
она так надежно заглушила их, что я наконец успокоилась и смогла прочитать молитву
и подготовиться ко сну. Как только я улеглась и погасила свечу, в ночи раздался
глубокий, низкий, мощный звон. Сначала я не поняла, что это, но когда прозвучал
двенадцатый сильный, гулкий и трепещущий удар, я сказала: "Я нашла убежище под сенью
собора св. Павла".
Глава VI
ЛОНДОН
На следующий день, 1 марта, проснувшись и раздвинув занавески, я увидела, как
сквозь туман пробирается солнце. У меня над головой, над крышами, почти касаясь
облаков, возвышался и таял в тумане величественный, увенчанный куполом, темно-голубой
колосс - Собор. Я смотрела на него, и сердце мое трепетало, дух ощутил свободу от
вечных оков, у меня внезапно появилось чувство, что я, не изведавшая истинной жизни,
теперь стою на ее пороге. В то утро моя душа расцвела с быстротой дерева Ионы{59}.
"Я хорошо сделала, что приехала, - сказала я себе, торопливо, но тщательно одеваясь.
- Мне нравится дух огромного Лондона, я его ощущаю повсюду. Только трус согласится
провести всю жизнь в деревне и похоронить там все свои способности".
Одевшись, я спустилась вниз, уже не измученная и истощенная, а опрятная и отдохнувшая.
Когда слуга принес мне завтрак, я обратилась к нему сдержанно, но с оттенком веселости,
у нас завязался разговор минут на десять, и мы, не без взаимной пользы, кое-что
узнали друг о друге.
Как оказалось, этот седой пожилой человек служит здесь уже двадцать лет. Узнав
об этом, я решила, что он должен помнить моих двух дядей - Чарльза и Уилмота, -
которые пятнадцать лет тому назад часто тут останавливались. Я назвала ему их имена:
как же, он отлично помнит их и относится к ним с уважением. Когда обнаружилась моя
родственная связь с ними, ему стало ясно, кто я такая, и я заняла в его глазах должное
положение. Он нашел во мне сходство с дядей Чарльзом, что, вероятно, соответствовало
истине, ибо и миссис Баррет нередко отмечала это. В обращении со мной он сменил
прежнюю пренебрежительную учтивость на услужливый и любезный тон, и с того времени
на разумный вопрос я всегда получала вежливый ответ.
Окно моей маленькой гостиной выходило на узкую, очень тихую и довольно чистую
улочку. Прохожие появлялись здесь редко и не отличались внешне от жителей провинциального
города; вообще ничего страшного я не обнаружила и решилась выйти на улицу одна.
