- Если вам что потребуется, позвоните мне! - крикнула она через дверь.
- Хорошо, не волнуйся, спи спокойно, - ответила Валентина.
Она опустила щеколду и встряхнула головой - длинные ее волосы рассыпались по
плечам, - и охватила лоб руками; дышала она тяжело, как человек, только что избегший
опасности, потом села, вернее - бессильно опустилась на постель скованным, неловким
движением, словно сраженная отчаянием или недугом. Слегка пригнувшись, Бенедикт
мог ее видеть. Если бы он даже вышел из своего убежища, Валентина ничего не заметила
бы. Уронив руки, вперив взоры в пол, она сидела неподвижно, как застывшая безжизненная
статуя; казалось, все силы ее истощены, а сердце угасло.
23
Бенедикт слышал, как в доме одну за другой заперли все двери. Мало-помалу шаги
слуг затихли где-то в нижнем этаже, последние отблески света, еще пробегавшие по
листве, погасли, глухую тишину нарушали лишь отдаленные звуки музыки да пистолетные
выстрелы, которыми в Берри в знак общего веселья и по установившемуся обычаю сопровождаются
церемонии свадеб и крестин. Бенедикт очутился в удивительном положении, о котором
не посмел бы даже грезить. Эта ночь, эта страшная ночь, которую он по воле судеб
должен был провести, терзаемый яростью и страхом, эта ночь соединяла его с Валентиной!
Господин де Лансак вернулся в павильон, а Бенедикт, безнадежно отчаявшийся Бенедикт,
который собирался пустить себе пулю в лоб где-нибудь в овраге, очутился в спальне
Валентины, в ее запертой на ключ спальне! Его мучила совесть за то, что он отринул
бога, проклял день своего рождения. Эта нежданная радость, пришедшая на смену мысли
об убийстве и самоубийстве, овладела им столь властно, что он не подумал даже о
тех ужасных последствиях, которые повлечет его пребывание здесь. Он не желал признаться
себе в том, что, узнай родные о его присутствии в этой спальне, Валентина погибла
бы, он не задумывался над тем, не сделает ли этот неожиданный и мимолетный триумф
еще более горькой мысль о неизбежности смерти. Он всецело был во власти лихорадочного
упоения, которое охватывало его при мысли, что он оказался сильнее судьбы. Прижав
обе руки к груди, он пытался утишить жгущий его пламень. Но в ту самую минуту, когда
страсть возобладала и Бенедикт уже готов был выдать свое присутствие, он замер,
укрощенный страхом оскорбить Валентину, укрощенный почтительной и стыдливой робостью,
которая и есть отличительное свойство всякой истинной любви.
Не зная, на что решиться, объятый тоской и нетерпением, он уже готов был выйти
из своего укрытия, как вдруг Валентина дернула за сонетку, и через минуту появилась
Катрин.
- Дорогая нянечка, - проговорила Валентина, - ты забыла дать мне настойку.
- Ах, да, настойку! - отозвалась добрая женщина. - А я-то думала, что сегодня
вы ее принимать не будете. Пойду приготовлю.
- Нет, это слишком долго. Накапай немножко опиума в флердоранжевую воду.
- А вдруг вам это повредит?
- Нет, теперь опиум не может мне причинить вреда.
- Не знаю, как и быть, вы ведь не врач. Хотите, я попрошу маркизу зайти к вам?
- О, ради бога, не делай этого. Ничего не бойся, дай-ка мне коробочку, я сама
знаю дозу.
- Ох, вы же вдвое больше капаете...
- Да нет, раз я сегодня смогу спокойно спать, я хочу воспользоваться случаем.
Хоть во время сна я ни о чем не буду думать.
Катрин печально покачала головой и разбавила водой довольно сильную дозу опиума,
которую Валентина, продолжая раздеваться, выпила в несколько глотков; наконец, надев
пеньюар, она отослала свою кормилицу и легла в постель.
Бенедикт, забившись в угол своего убежища, не смел шелохнуться. Однако страх,
что его заметит кормилица, был менее силен, чем страх, какой он испытал, оставшись
вновь наедине с Валентиной. После мучительной борьбы с самим собой он отважился
отогнуть край полога. Шуршание шелка не разбудило Валентину, опиум, уже оказывал
свое действие. Однако Бенедикту показалось, будто она приоткрыла глаза. Он испугался
и снова опустил полог, бахрома задела бронзовый светильник, стоявший на столике,
и он с грохотом свалился на пол. Валентина вздрогнула, но не вышла из летаргии.
Тогда Бенедикт приблизился к постели и стал любоваться ею еще смелее, чем в тот
день, когда он с таким обожанием созерцал ее личико, отраженное водами Эндра. Один
у ее ног, в торжественном молчании ночи, под защитой искусственного сна, который
он не властен был нарушить, Бенедикт действовал как бы по магическому велению судьбы.
Теперь ему нечего было опасаться гнева Валентины, он мог упиваться своим счастьем,
смотреть на нее, не боясь, что радость его будет омрачена, мог говорить с ней, зная,
что она его не услышит, мог выразить ей всю любовь, все муки, не прогнав загадочной
и слабой улыбки, игравшей на ее полуоткрытых губах. Он мог прижать свои уста к этим
устам, зная, что Валентина не оттолкнет его. Но сознание полной безопасности не
прибавило ему отваги. Ведь в сердце своем он создал чуть ли не религиозный культ
Валентины, и она не нуждалась в посторонней защите от него самого. Он был ее защитником,
ее стражем против себя самого. Опустившись на колени, он ограничился лишь тем, что
взял ее руку, свисавшую с постели, и держал ее, любуясь тонкими белоснежными пальцами,
и наконец прижался к ним дрожащими губами. На этой руке красовалось обручальное
кольцо - первое звено тяжелой и нерасторжимой цепи. Бенедикт мог снять это кольцо
и уничтожить его, но он не хотел. Более нежные чувства овладели им, он поклялся
чтить в Валентине все - даже этот символ, воплощение ее долга.
В состоянии пьянящего экстаза он вскоре забыл обо всем. Он видел себя счастливым,
полным веры в будущее; как в лучшие дни на ферме, ему казалось, будто ночь эта никогда
не кончится, будто Валентина никогда не проснется, и он познает здесь вечное блаженство.
Сначала это созерцание не представляло никакой опасности: ангелы не столь чисты,
как сердце двадцатилетнего юноши, особенно полное страстной любви; Бенедикт затрепетал,
когда Валентина, взволнованная блаженным сновидением, какие вызывает опиум, нежно
склонилась к нему и пожала его руку, невнятно что-то пролепетав. Бенедикт вздрогнул
и, испугавшись самого себя, отпрянул от постели.
- О Бенедикт! - медленно проговорила Валентина слабым голосом. - Бенедикт, ведь
это вы обвенчались со мной сегодня? А мне почудилось, будто это кто-то другой; скажите
скорее, что это были вы!
- Да, я, я! - страстно шептал Бенедикт, прижимая к бешено бьющемуся сердцу руку
Валентины, искавшую его руки.
Еще не проснувшись окончательно, Валентина чуть приподнялась, открыла глаза и
устремила на Бенедикта мутный от опиума взор, еще витавший в царстве сна, и по лицу
ее пробежал испуг; потом, закрыв глаза, она с улыбкой откинулась на подушку.
- Я любила только вас, - сказала она, - но как же они это допустили.
Говорила она тихо, еле произнося слова, и Бенедикт внимал им, как пению ангелов,
которое слышишь в сновидениях.
- О моя любимая! - воскликнул он, склонившись над Валентиной. - Повторите эти
слова еще раз, повторите их, чтобы я мог умереть от счастья у ваших ног!
Но Валентина оттолкнула его.
- Оставьте меня, - прошептала она.
И снова пролепетала что-то невнятное.
Бенедикт догадался, что теперь она принимает его за господина де Лансака. Несколько
раз он повторил свое имя, и Валентина, витая где-то между сном и действительностью,
то просыпаясь, то вновь засыпая, простодушно выдала ему все свои тайны. Потом ей
показалось, будто ее преследует муж со шпагой в руке, она бросилась на грудь Бенедикту
и, закинув руки ему на шею, сказала:
- Хочешь, умрем вместе!
- О, хочу! - воскликнул он. - Будь моей, а потом умрем.
Положив пистолеты на столик, он заключил в свои объятия гибкое, податливое тело
Валентины. Но она успела еще сказать:
- Оставь меня, друг мой, я умираю от усталости. Дай мне поспать.
Ее головка упала на грудь Бенедикта, и он не посмел шевельнуться, боясь нарушить
сон Валентины. Каким невероятным счастьем было видеть, как она покоится в его объятиях!
Он не мог поверить, что существует иное счастье на земле, кроме этого.
- Спи, спи, моя жизнь! - твердил он, нежно касаясь губами ее лба. - Спи, мой
ангел! Ты, без сомнения, видишь в небесах деву Марию, и она, твоя защитница, улыбается
тебе. И мы с тобой соединимся там, в небесах!
Он не мог устоять перед желанием снять с нее кружевной чепчик и коснуться ее
рассыпавшихся роскошных пепельных волос, которыми он столько раз любовался с обожанием,
такие они были шелковистые, так благоухали, что свежее их прикосновение зажгло в
нем безумную и лихорадочную страсть! Десятки раз он вцеплялся зубами в край простыни,
кусал собственные руки, чтобы острая боль заглушила в нем ликующий порыв страсти.
Присев на край ложа и ощутив прикосновение тонкого душистого белья, он задрожал
и бросился на колени возле постели, надеясь овладеть собой и удовольствоваться лицезрением
Валентины. Целомудренно прикрыв волнами вышитого муслина ее юную, мирно дышавшую
девственную грудь, Бенедикт даже чуть задернул занавески полога, лишь бы не видеть
ее лица и найти в себе силы уйти прочь. Но Валентина, повинуясь бессознательной
потребности глотнуть свежего воздуха, отодвинула мешавший ей полог и склонилась
к Бенедикту, как бы ожидая его ласк с наивно-доверчивым видом. Он приподнял с подушки
прядь ее волос, взял ее в рот, чтобы заглушить рвущиеся крики, он рыдал от ярости
и любви. Наконец в приступе неслыханной муки он впился зубами в белое круглое плечо
Валентины, выглядывавшее из-под муслина. Он больно укусил ее, и Валентина проснулась,
но, видимо, не почувствовала боли. Увидев, что Валентина снова приподнялась в постели,
что она внимательно всматривается в него и даже касается его рукой, как бы желая
убедиться, что перед нею не призрак, Бенедикт, который сидел рядом с ней, решил,
что он погиб; вся кровь его вскипела, потом застыла в жилах, он побледнел и сказал,
сам не зная, что говорит:
- Валентина, простите, я умираю, сжальтесь надо мной.
- Сжалиться над тобой! - повторила она сильным и ясным голосом сомнамбулы. -
Что с тобой? Ты страдаешь? Приди опять в мои объятия, приди! Разве ты не счастлив?
- О Валентина! - воскликнул Бенедикт, теряя разум. - Ты действительно хочешь
этого? Ты узнаешь меня? Знаешь ли ты, кто я?
- Да, - ответила она, снова опустив головку на его плечо, - ты моя добрая нянюшка!
- Нет, нет, я Бенедикт, слышишь, Бенедикт, человек, который любит тебя превыше
жизни. Я Бенедикт!
И он стал трясти ее за плечи, надеясь разбудить, но это оказалось невозможным.
Напротив, он лишь разжег пламень ее снов. На сей раз она заговорила так разумно,
что ввела Бенедикта в заблуждение:
- Да, это ты! - сказала она, садясь в постели. - Ты мой супруг, я знаю это, Бенедикт,
я тоже люблю тебя. Обними меня, но только не смотри на меня. Потуши свет, дай я
спрячу лицо на твоей груди.
С этими словами она обвила его шею и привлекла к себе с неестественно лихорадочной
силой. На щеках ее играл живой румянец, губы пылали. В потухших глазах вспыхнул
огонь - она, очевидно, была в бреду. Но разве мог Бенедикт отличить эту болезненную
взволнованность от страстного опьянения, пожиравшего его самого? Он с отчаянием
набросился на нее и, уже готовясь уступить своим бурным мукам, испустил нервный
пронзительный крик. Сразу же за дверью послышались шаги, в замочной скважине скрипнул
ключ, и Бенедикт едва успел спрятаться за постель, как вошла Катрин.
Нянька оглядела Валентину, удивилась, увидев, что простыни сбиты и что сон ее
так лихорадочен, затем пододвинула стул и с четверть часа просидела у кровати. Бенедикт
вообразил, что она проведет здесь всю ночь и в душе проклинал ее. Тем временем Валентина,
не смущаемая более огненным дыханием влюбленного, впала в мирный сон, оцепенела
в неподвижности. Успокоенная Катрин решила, что ей во сне почудился крик, оправила
постель, разгладила простыни, убрала косы Валентины под чепчик и запахнула на ее
груди складки ночной кофты, желая уберечь девушку от свежего ночного ветерка, потом
бесшумно вышла из спальни и дважды повернула ключ в замочной скважине. Таким образом,
Бенедикту был отрезан путь к отступлению.
Когда он вновь оказался полным властелином своей любимой, сознавая опасность
своего положения, он с ужасом отошел от постели и рухнул на стул в дальнем углу
спальни. Обхватив голову руками, он пытался разобраться в случившемся, взвесить
последствия ночного приключения.
Его покинула та жестокая отвага, которая несколько часов назад позволила бы ему
хладнокровно убить Валентину. После того, как он любовался ее скромной и трогательной
прелестью, он уже не найдет в себе силы уничтожить это прекрасное творение господне:
убить надо господина де Лансака. Но Лансак не может умереть один, за ним должен
последовать он сам; а что станется с Валентиной, лишившейся одновременно и мужа
и возлюбленного? На что ей смерть одного, если не остается у нее того, другого?
И потом, как знать, не проклянет ли она убийцу своего нелюбимого мужа? Она, такая
чистая, набожная, с такой прямой и честной душой, поймет ли она всю возвышенность
столь необузданно-жестокого преклонения? А что, если в сердце ее останется жить
мрачное и страшное воспоминание о Бенедикте, запятнанном этой кровью и заклейменном
ужасным словом "убийца"?
"О, раз я никогда не смогу обладать ею, - подумал он, - пусть хоть она не возненавидит
память обо мне! Я умру один, и, быть может, она осмелится оплакивать меня в тайных
своих молитвах".
Он подвинул стул к бюро Валентины; здесь было все, что требовалось для письма.
Он зажег ночник, задернул полог постели, чтобы не видеть больше Валентины и найти
в себе силы сказать ей последнее прости. Закрыв дверь на задвижку, чтобы его не
застали врасплох, он стал писать письмо:
"Сейчас два часа ночи, и я здесь один с вами, Валентина, один в вашей спальне,
я полный ваш властелин, каким никогда не будет ваш муж; ибо вы сказали мне, что
любите меня, вы призывали меня в тайнах ваших снов, вы отвечали на мои ласки, вы
сделали меня, сами того не желая, самым счастливым и самым несчастным из людей,
и, однако, Валентина, я не переставал почитать вас, даже находясь в страшном бреду,
заглушавшем все человеческие чувства. Вы по-прежнему чисты и священны для меня,
и вы можете встать поутру без краски стыда. О Валентина, видно, я действительно
слишком люблю вас!
Но как ни горестно и неполно было мое счастье, я обязан заплатить за него моею
жизнью. После тех часов, что я, коленопреклоненный, провел возле вас, прильнув устами
к вашей руке, к вашим кудрям, к легкой одежде, почти не скрывавшей вашей красы,
я не могу прожить более ни одного дня. После неземных восторгов я не смогу вернуться
к обычной жизни, к ненавистной жизни, что я вынужден буду отселе влачить вдали от
вас. Успокойся, Валентина: человек, который в мечтах обладал тобой нынче ночью,
не увидит восхода солнца.
