С малых лет Атенаис была наречена ему в невесты; таков был наилучший ответ завистникам,
обвинявшим семейство Лери в том, что, разбогатев, они иссушили свое сердце, равно
как и ум. Правда и то, что их здравый смысл, крестьянский здравый смысл, обычно
непогрешимо верный, значительно поблек в атмосфере достатка. Они уже не относились
с прежним уважением к простым и скромным добродетелям и после тщетных усилий искоренить
их в себе постарались сделать все, дабы задушить их в зародыше у своих отпрысков;
но старики по-прежнему холили обоих детей, не отдавая предпочтения родной дочери,
и, веря, что трудятся для счастья молодых, трудились для их погибели.
Подобное воспитание принесло достаточно богатые плоды на беду Бенедикту и Атенаис.
Подобно мягкому, послушному воску, Атенаис переняла в пансионе Орлеана все недостатки
юных провинциалок: тщеславие, непомерное честолюбие, зависть, мелочность. Но сердечная
доброта жила в ней, как священное наследие, доставшееся от матери, и никакие влияния
не могли его вытеснить. Поэтому-то смело можно было надеяться, что уроки времени
и житейского опыта пойдут ей на пользу.
Более серьезный ущерб был нанесен Бенедикту. Воспитание не только не усыпило
его великодушных порывов, - напротив, они развились сверх всякой меры, стали мучительной
и лихорадочной тревогой. Этот страстный характер, эта впечатлительная душа нуждались
в упорядоченной системе идей, в умиротворяющих, обуздывающих принципах. Возможно,
даже сельский труд, телесная усталость стали бы благодетельным выходом для избытка
силы, дремавшей в этой деятельной натуре. Свет цивилизации, развивший в человеке
столько ценных качеств, пожалуй, в той же мере извратил их. Такова беда поколения,
стоящего между теми, кто ничего не знает, и теми, что узнают достаточно: оно знает
чересчур много.
Лери с супругой не догадывались о всей опасности положения. Они отказывались
даже предвидеть его в будущем и, не видя иной радости, кроме как одаривать близких,
кичились в простоте душевной, что обладают мощным средством утешения против всех
горестей Бенедикта: по их мнению, то была хорошая ферма, красотка фермерша и приданое
в двести тысяч франков наличными на первое обзаведение. Но Бенедикт был нечувствителен
ко всем этим лестным дарам родственной любви. Деньги возбуждали в нем глубочайшее
презрение, в котором выражает себя энтузиазм молодости, склонный все преувеличивать,
легко менять принципы, а переменив их, преклонять колени перед этим кумиром вселенной.
Бенедикт чувствовал, что им владеют какие-то честолюбивые помыслы, но это скрытое
честолюбие не было связано с деньгами, оно, как обычно у юношей, искало своего удовлетворения
в более возвышенной сфере.
Он и сам еще не знал главной цели этого неясного и тягостного ожидания. Иной
раз ему мерещилось, будто он познал эту цель в живых образах фантазии, завладевавшей
его воображением. Но фантазии эти испарялись как дым, не принося с собой длительных
радостей. Ныне он ощущал это ожидание как некий враждебный недуг, притаившийся в
его груди, и ожидание терзало Бенедикта тем сильнее, чем меньше он сам понимал,
на что следует его обратить. Скука, эта страшная болезнь, которой поражено нынешнее
поколение в большей степени, чем в какую-либо иную эпоху истории общества, отметила
судьбу Бенедикта еще в самую пору цветения; подобно черной туче, скука омрачила
все его будущее. Она иссушила в его душе самый бесценный дар молодости - надежду.
В Париже одиночество опостылело ему. И хотя, по мнению Бенедикта, оно было предпочтительнее
общества людей, но в его студенческой комнатушке это чересчур торжественное одиночество
становилось пагубным для человека таких энергических свойств, как он. В конце концов
оно отразилось на его здоровье, добросердечные опекуны совсем перепугались и отозвали
Бенедикта из столицы. Уже через месяц яркий румянец на щеках свидетельствовал о
несокрушимом здоровье юноши; но сердце Бенедикта тревожилось сильнее прежнего. Поэзия
полей, сызмальства владевшая его душой, доводила почти до неистовства пыл неосознанных
желаний, подтачивавших его. Жизнь в родной семье, столь приятная и благотворная
поначалу, чуть ли не до оскомины приедалась ему после каждого нового опыта пребывания
в деревне. Никакой склонности к Атенаис он не чувствовал. Слишком далеко было ей
до созданных его мечтой химер, и мысль осесть здесь, жить среди сумасбродства или
тривиальности - а эти контрасты мирно уживались в семье Лери, - мысль эта стала
для него непереносимой. Сердце его легко открывалось для нежности и признательности,
но чувства эти превратились в источник борьбы и вечных укоров совести. Он не мог
подавить внутреннюю усмешку, неумолимо жестокую усмешку при виде окружающей его
мелочности, этой смеси скупости и расточительности, что делает повадки выскочек
особенно нелепыми. Супруги Лери, отъявленные деспоты, в то же время по-отечески
заботливые, по воскресеньям выставляли своим работникам превосходное вино, зато
на неделе упрекали их за каждую каплю уксуса, подлитую в воду. Они, не колеблясь,
приобрели для дочки прекрасное фортепьяно, туалет лимонного дерева, книги в роскошных
переплетах, но ворчали на Атенаис, если по ее приказанию батрак кидал в очаг чересчур
большую охапку хвороста. У себя дома они держались как люди маленькие, бедные, чтобы
приучить слуг к усердию и бережливости; в обществе они горделиво пыжились и сочли
бы смертельной обидой для себя малейшее сомнение в их достатке. Добрые, милосердные,
но слишком податливые на лесть, они ухитрились по собственной глупости внушить ненависть
соседям, впрочем, еще более глупым и тщеславным, чем сами Лери.
Вот этих-то недостатков и не мог простить им Бенедикт. Молодость куда более жестока
и нетерпима к старости, чем старики к молодым. Однако сквозь этот мрак отчаяния,
сквозь смутные и неясные порывы пробился луч надежды, озаривший жизнь юноши. Луиза,
мадам или мадемуазель Луиза (ее именовали и так и эдак), три недели назад поселилась
в Гранжневе. Вначале из-за разницы в возрасте их близость была спокойной и мирной;
кое-какие предубеждения Бенедикта против Луизы, которую он увидел впервые после
двенадцати лет разлуки, скоро изгладились благодаря ее прелести и трогательной чистоте
обращения. Их общие вкусы, образование, симпатии способствовали быстрому сближению,
и Луиза, умудренная годами, своими бедами и своими добродетелями, вскоре приобрела
неограниченное влияние на юного друга. Но недолгой оказалась их сладостная близость.
Бенедикт, склонный действовать опрометчиво, умевший, как никто, обожествлять предмет
своего поклонения и отравлять собственные радости крайностями, вообразил, будто
влюблен в Луизу, будто именно она избранница его сердца, будто отныне он не способен
жить без нее. Заблуждения эти скоро рассеялись; холодность, с какой Луиза встречала
его робкие признания, причиняла Бенедикту скорее досаду, нежели боль. Ослепленный
злобой, он в душе обвинял Луизу в гордости и сухости. Потом, вспомнив обо всем,
что пережила Луиза, он скрепя сердце складывал оружие, признавая, что она столь
же достойна уважения, как и жалости. Раза два-три он почувствовал в ее присутствии,
что вновь в душе его просыпаются пылкие надежды, чересчур страстные для простой
дружбы; но Луиза умела утишить его порывы. Она не прибегала к доводам рассудка,
который склонен заблуждаться, идти на сделки; житейский опыт научил ее остерегаться
сочувствия, она не жалела Бенедикта, и хотя душа ее была чужда жестокости, она прибегала
к ней, желая исцелить юношу. Волнение, проявленное Бенедиктом нынче во время их
беседы, было как бы последней его попыткой бунта. Теперь он уже раскаивался в своем
сумасбродстве и, поразмыслив, понял по все нараставшей тревоге, что еще не пришел
его час любить кого-то или что-то всеми силами души.
Молчание прервала тетушка Лери, шутливо заметившая дочери:
- Ты с этими цветами все перчатки замараешь. А вспомни-ка, что сказала как-то
при тебе мадам: "В провинции особу низкого происхождения всегда узнаешь по рукам
и ногам". Она, эта милейшая дамочка, даже не подумала, что мы можем принять ее слова
на свой счет!
- А я, напротив, считаю, что она сказала это именно в наш адрес. Бедная мамаша,
плохо же ты знаешь госпожу Рембо, если думаешь, что она раскаивается в том, что
нанесла нам афронт.
- Афронт! - язвительно повторила тетушка Лери. - Она, видите ли, желала нам афронт
нанести! Хотела бы я это видеть! Да что там! Будто меня можно пронять афронтом,
от кого бы он ни исходил.
- И все же придется нам сносить не одну ее дерзость, пока мы ее фермеры. Фермеры,
вечно фермеры, хоть наши владения ничуть не хуже владений графини! Папенька, пока
вы не разделаетесь с этой противной фермой, я от вас все равно не отстану. Тут все
не по мне, не могу я больше этого выносить.
Дядюшка Лери покачал головой.
- Тысяча экю ежегодного дохода никогда не помешают, - заметил он.
- Лучше получить на тысячу экю меньше, лишь бы быть свободным, пользоваться своим
богатством, вырваться из-под власти этой злобной гордячки.
- Ба! - заметила тетушка Лери. - Да мы с ней и дел-то почти не имеем. После этого
злосчастного события она наезжает сюда раз в пять-шесть лет. Да и сейчас-то приехала
она из-за свадьбы барышни. А может, больше никогда здесь не появится. Говорят, мадемуазель
Валентина получит в приданое замок и ферму. Тогда у нас будет хорошая хозяйка!
- Это верно, Валентина - добрая девушка, - подтвердила Атенаис, гордясь тем,
что может в таком фамильярном тоне говорить об особе, чьему высокому положению втайне
завидовала. - Она-то не гордая, она не забыла, что мы вместе играли детьми. И к
тому же у нее достаточно здравого смысла, и она понимает, что единственное различие
между людьми - это деньги, и что наше состояние столь же почетно, как и ее.
- Это уж по меньшей мере! - проговорила тетушка Лери. - Для этого ей достаточно
было просто родиться, а мы - мы деньги заработали потом и кровью. Впрочем, упрекать
ее нечего, она славная барышня и красавица к тому же! Ты ее никогда не видел, Бенедикт?
- Никогда, тетя.
- А я все-таки привязана к этому семейству, - продолжала тетушка Лери. - И отец
ее был добряк! Вот это мужчина так мужчина, и красавец к тому же! Ей-богу, настоящий
генерал, весь в золоте и в крестах, а на всех праздниках приглашал меня танцевать,
словно я герцогиня какая-нибудь... Мадам, правда, не особенно-то радовалась...
- Да и я тоже, - простодушно заметил дядюшка Лери.
- Ох, уж этот мне Лери, - воскликнула его супруга, - вечно насмешит! Я ведь к
тому говорю, что, кроме самой мадам, которая немножко голову задирает, все остальные
в их семье славные люди. Взять хоть бабушку - лучше женщины на всем свете не сыщешь!
- Да, она лучше их всех, - подтвердила Атенаис. - Всегда что-нибудь ласковое
скажет, иначе не назовет, как "душечка моя", "красавица", "милая моя крошка".
- А это, что ни говори, приятно! - насмешливо заметил Бенедикт. - Ладно, ладно.
Да еще вдобавок тысячу экю дохода с фермы, на которые можно накупить груды тряпок...
- Вот видишь, этим бросаться не следует, верно, мальчик? - подхватил дядюшка
Лери. - Скажи-ка ей это, сынок, она тебя послушает.
- Нет, нет, ничего я не послушаю! - воскликнула девушка. - Я от вас до тех пор
не отстану, пока вы не развяжетесь с фермой. Срок аренды истекает через полгода,
и не нужно возобновлять ее, слышишь!
- А что же прикажешь мне делать? - возразил старик, смущенный вкрадчивым и в
то же время настойчивым тоном дочери. - Значит, так мне и сидеть сложа руки? Я не
ты, не могу я петь да читать, я со скуки помру.
- Но, папа, у вас много добра, значит, есть чем распоряжаться.
- Вместе-то все прекрасно ладилось, а теперь чем прикажешь мне заняться? Да и
где мы жить будем? Ведь ты не согласишься поселиться вместе с батраками?
- Конечно, нет. Стройте, и у нас будет собственный дом, и уберем мы его иначе,
чем эту противную ферму; вот увидите, как я все там устрою!
- Ясно, устроишь так, чтобы проесть все денежки! - ответил отец.
Атенаис надулась.
- В конце концов поступайте как знаете, - проговорила она раздраженным тоном,
- вы еще раскаетесь, что не послушали меня, но будет уже поздно.
- Что вы имеете в виду? - осведомился Бенедикт.
- А то, - ответила Атенаис, - что когда мадам де Рембо узнает, кого мы приютили
на ферме и держим целые три недели, она рассердится, и по окончании срока контракта
прогонит нас, да еще начнет крючкотворствовать и затеет тяжбу... Не лучше ли нам
уйти со славой и почестями, удалиться самим, не ожидая, когда нас выгонят?
Это соображение заставило призадуматься стариков Лери. Они замолчали, а Бенедикт,
которого все сильнее и сильнее раздражали речи Атенаис, не колеблясь истолковал
ее последнее замечание в дурную сторону.
- Другими словами, - проговорил он, - вы, кажется, упрекаете ваших родителей
за то, что они приютили у себя мадам Луизу?
Атенаис вздрогнула и удивленно взглянула на Бенедикта; лицо ее выражало гнев
и печаль. Потом она побледнела и залилась слезами. Бенедикт понял все и взял ее
руку.
- О, какой ужас! - воскликнула она прерывающимся от рыданий голосом. - Так переиначить
мои слова, когда я люблю мадам Луизу как родную сестру!..
- Ну ладно, ладно, ты его не поняла, поцелуйтесь - и хватит, утри слезы, - заметил
папаша Лери.
Бенедикт поцеловал свою кузину, на лице которой тут же заиграл прежний яркий
румянец.
- Да будет тебе, дочка, утри слезы, - сказала тетушка Лери. - Вот мы и подъезжаем.
Не следует показываться на людях с красными глазами, смотри, тебя ждут.
И впрямь, с лужайки уже доносились звуки лютни и волынок, и группа молодых людей,
поджидавшая приезда девиц, устроила на дороге настоящую засаду - каждый торопился
первым пригласить свою избранницу на танец.
4
Все эти юноши принадлежали к тому же классу, что и Бенедикт, если не считать
преимуществ его образования, что, впрочем, в глазах местных жителей являлось скорее
недостатком, чем достоинством. Многие из них были не прочь посвататься к Атенаис.
- Лакомый кусочек! - воскликнул один из молодых людей, взобравшийся на бугорок,
чтобы не пропустить появления экипажей. - Едет мадемуазель Лери - краса Черной долины.
- Потише, потише, Симонно! Она предназначена мне, я уже целый год за ней ухаживаю.
Так что прошу простить, но право первенства за мной.
Говоривший был высокий, крепкий черноглазый парень с загорелым лицом и широкими
плечами, сын местного богача-прасола.
- Все это так, Пьер Блютти, - ответил первый, - но при ней ее нареченный.
